Роботы, практически полностью имитирующие человеческие сексуальные возможности, появятся в США в следующем году и будут стоить до $15 тыс. (более 900 тыс. руб.).
Новые секс-игрушки RealDoll американской компании Abyss Creations получат датчики, реагирующие на прикосновение, и функционирующие гениталии.
По словам основателя компании Мэтта Мак-Моллена, ему бы хотелось, чтобы у пользователя развивалась к секс-игрушкам даже некая эмоциональная привязанность, пишет британская The Mirror.
Автор книги "Любовь и секс с роботами: эволюция отношений" Дэвид Леви считает: "Я не сомневаюсь, что некоторые найдут в этом что-то жуткое, но появление таких роботов будет иметь огромные последствия. Мы уже увидели, как изменились отношения между людьми благодаря Интернету, мобильным устройствам и социальным медиа. Следующим важным шагом будет использование таких технологий, чтобы иметь секс с роботами, чтобы жениться на них".
Силиконовые куклы были созданы Мэтом МакМаленом — обычным парнем из Калифорнии, который не получил даже сколько-нибудь профильного образования. «Реалдолл — Real Dolls» — так назвал он направление своего творчества и продукт производства.
Не будучи и профессиональным пиарщиком, МакМален тем не менее избрал безошибочно беспроигрышный вариант продвижения своего детища — подарил одно силиконовое творение скандально известному радиоведущему Говарду Стерну, заявившему в прямом эфире на всю Америку о самом лучшем сексе в его жизни — сексе с силиконовой красавицей. Можно, по-видимому, сказать, что так и зародилось новое направление приложения сил человечества, а точнее — ее части, которую принято называть «сильной половиной». Новое направление увлечения взрослых, как многое другое, стремящееся стать (или уже ставшее?) индустрией (для взрослых).
— Как вы относитесь к тому, что на вашем сайте вас воспринимают уже чуть ли ни как гуру и обращаются за наставлениями?
— Нормально воспринимаю. В стране безотцовщина полная. Детям нужен папа, которые может им объяснить, что такое хорошо, а что такое плохо. Обратите внимание, что я их ничему плохому не учу. Первое, что заметите, в своих новостях и пассажах, обращённых к читателю, я никогда не ругаюсь матом. Залезьте в любой ЖЖ — все наши борцы за нравственность — там просто ниагары матюгов! И эти люди разговаривают о какой-то там культуре поведения!
Когда мамы пишут: «Спасибо за сына, вы его — идиота привели в чувства». А молодые люди подходят и говорят: «Дмитрий Юрьевич, благодаря вам устроился в аспирантуру». Что я могу сказать? Хорошо, что аспирантура полниться читателями «Тупичка». Я за это чувствую некую ответственность, ахинею не несу. Я уже старенький, мне не интересно ни почитание, ни всё такое. Как бывший милиционер, я не люблю, когда люди ко мне близко подходят, трогают меня, обнимаются. А поскольку это всё происходит на расстоянии, то меня вроде никак и не касается.
Пятая же труба совершенно особенная (9, 1-12). Очень удачно, на мой взгляд, её расшифровал А. Мазуркевич (http://apocalypse.orthodoxy.ru/9.htm) как вертолёты, применяющие нервно-паралитический газ . Остановимся подробнее на деталях: саранча по виду как кони, приготовленные на войну, на ней железные брони, лица же как человеческие (пилоты в кабине), на головах венцы и волосы как у женщин (длинные лопасти, в полёте же кажутся венцом), хвосты как у скорпионов (длинные и загнутые кверху), и действие её похоже на мучение от скорпионов, — каковое является нервно-паралитическим.
Более того, показательно и появление этой саранчи. Она выходит из "кладязя бездны", из которого исходит дым, как от большой печи — это чадящий и дымящий завод; открытие же этого кладязя происходит путём падения звезды с неба на землю — образное описание озарения, деятельности ума человеческого.
А поскольку саранча не убивает людей, а только мучает, — резонно предположить, что это будет не военная, а полицейская операция — по разгону и усмирению массовых выступлений людей.
Неужели вы думаете, что мне весело стреляться?.. Да что делать? J'ai la malheur d'être un homme publique et vous savez que c'est pire que d'êfre une femme publique.
[Я имею несчастье быть человеком публичным, и, знаете, это хуже, чем быть публичной женщиной.]
«Полное затмение» — кинофильм. Не рекомендуется просмотр детям и подросткам моложе 16 лет. (Википедия)
Уже зрелый французский поэт Поль Верлен встретил в 1871 году юного гения Артюра Рембо
и безумно влюбился не только в его поэтический дар, но и в самого шестнадцатилетнего юношу,
истинного enfant terrible.
Сексуальные отношения между двумя творцами потом развивались весьма драматически — вплоть до драк,
применения оружия и заточения Верлена в тюрьму,
но именно в тот период они оба создали свои лучшие стихи.
Как ни забавно, и гомофобы, и именно геи отнеслись к «Полному затмению» с раздражением,
упрекая ленту Холланд в натурализме и непоэтичности.
На склоне лет, в стране за океаном
(открытой, как я думаю, при Вас),
деля помятый свой иконостас
меж печкой и продавленным диваном,
я думаю, сведи удача нас,
понадобились вряд ли бы слова нам:
ты просто бы звала меня Иваном,
и я бы отвечал тебе: "Alas".
Шотландия нам стала бы матрас.
Я б гордым показал тебя славянам.
В порт Глазго, караван за караваном,
пошли бы лапти, пряники, атлас.
Мы встретили бы вместе смертный час.
Топор бы оказался деревянным.
2~3: — «Прекрасная Мельничиха» (~ цикл Шуберта ③ + «Не, мели, Емеля...» ②)
1~4: — «СЕГОДНЯ, 19 НОЯБРЯ»
(~ умер царевич Иван Иванович ① & скончалась в Бастилии «Железная Маска» ④)
В ТРЕТЬЯКОВКЕ висит знаменитая картина, известная под народным названием «Иван Грозный убивает своего сына». В Интернете сегодня много шуток об этом репинском произведении: «Иван Грозный делает контрольный выстрел», «Иван Грозный делает из сына дочь»…
Историю о смерти сына Ивана Грозного разные источники подают по-разному. Деспотичный отец постоянно вмешивался в семейные дела своего сына. Первых двух жен наследника, Евдокию Сабурову и Петрову-Соловую (которых сам же Иоанн IV и выбрал в супруги сыну), Иван Грозный заточил в монастырь. Третьей женой царевича Ивана Ивановича стала Елена Шереметева. Иван Грозный однажды застал сноху в одной рубахе в жарко натопленной комнате. (Женщина по понятиям XVI века считалась прилично одетой только тогда, когда на ней было никак не меньше трех рубах.) Елена была беременна, но «царь не ведал жалости и прибил сноху». От побоев у царевны случился выкидыш. Пытаясь защитить жену, царевич схватил отца за руки, но тогда тот «прибил и его». От раны в висок Иван Иванович заболел «падучею болезнью», впал в лихорадку и на третий день умер. Так Иван Грозный разом лишился сына и обрек династию Рюриковичей на исчезновение.
«Рассказ о том, как Иван в порыве гнева сразил любимого сына, — не более чем легенда, — утверждает Э. Радзинский. — Иван не просто убил. Он убивал. Борис Годунов, который пытался защитить царевича, сам весь был изранен. Вскрытие могилы Ивана Ивановича подтвердило: череп наследника был так разбит, что восстановить лицо царевича оказалось невозможным даже гениальному скульптору и антропологу Герасимову. Чтобы так убивать, нужны были причины… Царю постоянно маниакально мерещились боярские заговоры, в итоге подозревать он стал даже родного сына. Грозного пугало, что Иван так похож на него, что участвовал во всех его расправах над боярами, что хочет возглавить войска в Ливонии…»
Scold’s bridle — предмет, изобретенный в 1500–ых годах в Британии и распространившийся затем по Европе. Железная маска, плотно облегающая голову, надевалась на женщин в качестве наказания за грубую болтовню и споры. Разговаривать в ней было невозможно. Сверху прикреплялся колокольчик для привлечения внимания.
«СЕГОДНЯ, 19 НОЯБРЯ»: — 185 ЛЕТ СО ДНЯ СМЕРТИ ФРАНЦА ШУБЕРТА
Меняем качество с 480-ти на 360 !
МАРИНА ЦВЕТАЕВА. ДВА «ЛЕСНЫХ ЦАРЯ»
Дословный перевод «Лесного Царя» Гёте
Кто так поздно скачет сквозь ветер и ночь? Это отец с ребенком. Он крепко прижал к себе мальчика, ребенку у отца покойно, ребенку у отца тепло. «Мой сын, что ты так робко прячешь лицо?» — «Отец, ты не видишь Лесного Царя? Лесного Царя в короне и с хвостом?» — «Мой сын, это полоса тумана!» — «Милое дитя, иди ко мне, иди со мной! Я буду играть с тобой в чу́дные игры. На побережье моем — много пестрых цветов, у моей матери — много золотых одежд!» — «Отец, отец, неужели ты не слышишь, что Лесной Царь мне шепотом обещает?» — «Успокойся, мой сын, не бойся, мой сын, в сухой листве — ветер шуршит». — «Хочешь, нежный мальчик, идти со мной? Мои дочери чу́дно тебя будут нянчить, мои дочери ведут ночной хоровод, — убаюкают, упляшут, упоют тебя». — «Отец, отец, неужели ты не видишь — там, в этой мрачной тьме, Лесного Царя дочерей?» — «Мой сын, мой сын, я в точности вижу: то старые ивы так серо светятся…» — «Я люблю тебя, меня уязвляет твоя красота! Не хочешь охотой — силой возьму!» — «Отец, отец, вот он меня схватил! Лесной Царь мне сделал больно!» Отцу жутко, он быстро скачет, он держит в объятьях стонущее дитя, доскакал до двора с трудом, через силу — ребенок в его руках был мертв.
* * *
Знаю, что неблагодарная задача после гениального и вольного поэтического перевода давать дословный прозаический подневольный, но это мне для моей нынешней задачи необходимо.
Остановимся сначала на непереводимых словах, следовательно — непередаваемых понятьях. Их целый ряд. Начнем с первого: хвост. Хвост по-немецки и Schwanz, и Schweif; например, у собаки Schwanz, и Schweif — у льва, у дьявола, у кометы — и у Лесного Царя. Поэтому моим «хвостатым» и «с хвостом» хвост Лесного Царя принижен, унижен. Второе слово — fein, переведенное у меня «нежный», и плохо переведенное, ибо оно прежде всего означает высокое качество: избранность, неподдельность, изящество, благородство, благорожденность вещи или человека. Здесь оно и благородный, и знатный, и нежный, и редкостный. Третье слово — глагол reizt, reizen — в первичном смысле — «раздражать», «возбуждать», «вызывать на», «доводить до» (неизменно дурного: гнева, беды и т. д.). И только во вторичном — «очаровывать». Слово, здесь, ни полностью, ни в первичном смысле не переводимое. Ближе остальных по корню будет: «Я раздразнен (раздражен) твоей красотой», по смыслу: уязвлен. Четвертое в этой же строке — Gestalt — «фигура», «телосложение», «внешний вид», «форма». Обличие, распространенное на всего человека. То, как человек внешне явлен. Пятое — scheinen, по-немецки: и «казаться», и «светиться», и «мерцать», и «мерещиться». Шестое непереводимое — «Leids». «Мне сделал больно» меньше, чем «Leids gethan», одинаково и одновременно означающее и боль, и вред, и порчу, в данном гётевском случае непоправимую порчу — смерть.
Перечислив все, чего не мог или только с большим, а может быть, и неоправданным трудом мог бы передать Жуковский, обратимся к тому, что он самовольно (поскольку это слово в стихах применимо) заменил. Уже с первой строфы мы видим то, чего у Гёте не видим: ездок дан стариком, ребенок издрогшим, до первого видения Лесного Царя — уже издрогшим, что сразу наводит нас на мысль, что сам Лесной Царь бред, чего нет у Гёте, у которого ребенок дрожит от достоверности Лесного Царя. (Увидел оттого, что дрожит — задрожал оттого, что увидел.) Так же изменен и жест отца, у Гёте ребенка держащего крепко и в тепле, у Жуковского согревающего его в ответ на дрожь. Поэтому пропадает и удивление отца: «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» — удивление, оправданное и усиленное у Гёте прекрасным самочувствием ребенка до видения. Вторая строфа видоизменена в каждой строке. Первое видение Лесного Царя, из уст ребенка, описательно: «Родимый! Лесной Царь в глаза мне сверкнул!» — тогда как у Гёте («Разве ты не видишь Лесного Царя?») — императивно, гипнотично, — ребенок не может себе представить, чтобы этого можно было не видеть, внушает Царя отцу. Вся разница между; «Вижу» и «Неужто ты не видишь?». Обратимся к самому видению. У Жуковского мы видим старика, величественного, «в темной короне, с густой бородой», вроде омраченного Царя — Саула очами пастуха Давида. Нам от него, как от всякой царственности, вопреки всему все-таки спокойно. У Гёте — неопределенное — неопределимое! — неизвестно какого возраста, без возраста, существо, сплошь из львиного хвоста и короны, — демона, хвостатости которого вплотную соответствуют «полоса» («лоскут», «отрезок», «обрывок», Streif) тумана, равно как бороде Жуковского вообще-туман над вообще-водой.
Каковы же соблазны, коими прельщает Лесной Царь ребенка? Скажем сразу, что гётевский Лесной Царь детское сердце — лучше знал. Чудесные игры, в которые он будет с ребенком играть — заманчивее неопределенного «веселого много в моей стороне», равно как и золотая одежда, в которую его нарядит его. Лесного Царя, мать, — соблазнительнее холодных золотых чертогов. Еще более расходятся четвертые строфы. Перечисление ребенком соблазнов Лесного Царя (да и каких соблазнов, — «золото, перлы, радость…». Точно паша — турчанке…) несравненно менее волнует нас, чем только упоминание, указание, умолчание о них ребенком: «Отец, отец, неужели ты не слышишь, что Лесной Царь мне тихонько обещает?» И это что, усиленное тихостью обещания, неназванностью обещаемого, разыгрывается в нас видениями такой силы, жути и блаженства, какие и не снились идиллическому автору «перлов и струй». Таковы же ответы отцов: безмятежный у Жуковского — «О нет, мой младенец, ослышался ты, — то ветер, проснувшись, колыхнул листы». И насмерть испуганный, пугающий — Гёте: «Успокойся, дитя! Не бойся, дитя! В сухой листве — ветер шуршит». Ответ, каждым словом бьющий тревогу — сердца. Ответ, одним словом дающий нам время года, столь же важное и неизбежное здесь, как час суток, богатейшее возможностями и невозможностями — из всех его времен.
Мы подошли к самой вершине соблазна и баллады, к месту, где Лесной Царь, неистовство обуздав, находит интонации глубже, чем отцовские-материнские, проводит нас через всю шкалу женского воздействия, всю гамму женской интонации: от женской вкрадчивости до материнской нежности; мы подошли к строфе, которая, помимо смысла, уже одним своим звучанием есть колыбельная. И опять-таки, насколько гётевский «Лесной Царь» интимнее и подробнее Жуковского, хотя бы уж одно старинное и простонародное warten (нянчить, большинством русских читателей переводимое — ждать), у Жуковского совсем опущенное, замененное: «узнать прекрасных моих дочерей»; у Жуковского — прекрасных, у Гёте — просто дочерей, ибо его, гётевский, Лесной Царь ни о чьей прекрасности, кроме мальчиковой, сейчас не может помнить. У Жуковского прекрасные дочери, у Гёте — дочери прекрасно будут нянчить.
И снова, уже бывшее, у Жуковского — пересказ видения, у Гёте — оно само: «Родимый, Лесной Царь созвал дочерей! Мне, вижу, кивают из темных ветвей…» (Хотя бы «видишь?») — и:
«Отец, отец, неужто ты не видишь — там, в этой страшной тьме, Лесного Царя дочерей?» Интонация, в которой мы узнаем собственное нетерпение, когда мы видим, а другой — не видит. И такие разные, такие соответственные вопросам ответы: олимпийский — Жуковского: «О нет, все спокойно в ночной глубине. То ветлы седые стоят в стороне», — ответ даже ивовых взмахов, то есть иллюзии видимости не дающий! И потрясенный, сердцебиенный ответ Гёте: «Мой сын, мой сын, я в точности вижу…» — ответ человека, умоляющего, заклинающего другого поверить, чтобы поверить самому, этой точностью видимых ив еще более убеждающего нас в обратном видении.
И, наконец, конец — взрыв, открытые карты, сорванная маска, угроза, ультиматум: «Я люблю тебя! Меня уязвила твоя красота! Не хочешь охотой — силой возьму!» И жуковское пассивное: «Дитя! Я пленился твоей красотой!» — точно избалованный паша рабыне, паша, сам взятый в плен, тот самый паша бирюзового и жемчужного посула. Или семидесятилетний Гёте, от созерцания римских гравюр переходящий к созерцанию пятнадцатилетней девушки. Повествовательно, созерцательно, живописующе — как на живопись… И даже гениальная передача — формула — последующей строки: «Неволей иль волей, а будешь ты мой!» — слабее гётевского: «Не хочешь охотой — силой возьму!» — как сама форма «будешь мною взят» меньше берет — чем «возьму», ослабляет и отдаляет захват — руки Лесного Царя, уже хватающей, и от которой до детского крика «больно» меньше, чем шаг, меньше, чем скок коня. У Жуковского этого крика нет: «Родимый! Лесной Царь нас хочет догнать! Уж вот он, мне душно, мне тяжко дышать». У Гёте между криком Лесного Царя — «силой возьму!» — и криком ребенка — «мне больно!» — ничего, кроме дважды повторенного: «Отец, отец», — и самого задыхания захвата, у Жуковского же — все отстояние намерения. У Жуковского Лесной Царь на загривке.
И — послесловие (ибо вещь кончается здесь), то, что мы все уже, с первой строки второй строфы уже, знали — смерть, единственное почти дословно у Жуковского совпадающее, ибо динамика вещи уже позади.
Повторяю: неблагодарная задача сопоставлять мой придирчивый дословный аритмический внехудожественный перевод с гениальной вольной передачей Жуковского. Хорошие стихи всегда лучше прозы — даже лучшей, и преимущество Жуковского надо мной слишком очевидно. Но я не прозу со стихами сравнила, а точный текст подлинника с точным текстом перевода: «Лесного Царя» Гёте с «Лесным Царем» Жуковского.
И вот выводы.
Вещи равновелики. Лучше перевести «Лесного Царя», чем это сделал Жуковский, — нельзя. И не должно пытаться. За столетие давности это уже не перевод, а подлинник. Это просто другой «Лесной Царь». Русский «Лесной Царь» — из хрестоматии и страшных детских снов.
Вещи равновелики. И совершенно разны. Два «Лесных Царя».
Но не только два «Лесных Царя» — и два Лесных Царя: безвозрастный жгучий демон и величественный старик, но не только Лесных Царя — два, и отца — два: молодой ездок и, опять-таки, старик (у Жуковского два старика, у Гёте — ни одного), сохранено только единство ребенка.
Две вариации на одну тему, два видения одной вещи, два свидетельства одного видения.
Каждый вещь увидел из собственных глаз.
Гёте, из черноты своих огненных — увидел, и мы с ним. Наше чувство за сновиденный срок Лесного Царя: как это отец не видит?
Жуковский, из глади своих карих, добрых, разумных — не увидел, не увидели и мы с ним. Поверил в туман и ивы. Наше чувство в течение «Лесного Царя» — как это ребенок не видит, что это — ветлы?
У Жуковского ребенок погибает от страха.
У Гёте от Лесного Царя.
У Жуковского — просто. Ребенок испугался, отец не сумел успокоить, ребенку показалось, что его схватили (может быть, ветка хлестнула), и из-за всего этого показавшегося ребенок достоверно умер. Как тот безумец, мнивший себя стеклянным и на разубедительный толчок здравого смысла ответивший разрывом сердца и звуком: дзинь… (Подобие, далеко заводящее.)
Один только раз, в самом конце, точно усумнившись, Жуковский предает свое благоразумие — одним только словом: «ездок оробелый»… но тут же, сам оробев, минует.
Лесной Царь Жуковского (сам Жуковский) бесконечно добрее: к ребенку добрее, — ребенку у него не больно, а только душно, к отцу добрее — горестная, но все же естественная смерть, к нам добрее — ненарушенный порядок вещей. Ибо допустить хотя бы на секунду, что Лесной Царь есть, — сместить нас со всех наших мест. Так же — прискорбный, но бывалый, случай. И само видйние добрее: старик с бородой, дедушка, «бирюзовы струи» («цветы бирюзовы, гремучие струи…»). Даже удивляешься, чего ребенок испугался? (Разве что темной короны, разве что силы любви?) Страшная сказка на ночь. Страшная, но сказка. Страшная сказка нестрашного дедушки. После страшной сказки все-таки можно спать.
Страшная сказка совсем не дедушки. После страшной гётевской не-сказки жить нельзя — так, как жили (в тот лес! Домой!).
…Добрее, холоднее, величественнее, ирреальнее. Борода величественнее хвоста, дочери, узренные, и величественнее, и холоднее, и ирреальнее, чем дочери нянчащие, вся вещь Жуковского на пороге жизни и сна.
Видение Гёте целиком жизнь или целиком сон, все равно, как это называется, раз одно страшнее другого, и дело не в названии, а в захвате дыхания.
Социализм — как до конца продуманная тирания ничтожнейших глупейших, т.е. поверхностных, завистливых, на три четверти актёров — действительное является конечным выводом из «современных идей» и их скрытого анархизма, но в тепловатой атмосфере демократического благополучия слабеет способность делать выводы, да вообще приходить к какому-либо определённому концу. Люди плывут по течению, но не выводят заключений. Поэтому в общем социализм представляется кисловатой и безнадежной вещью; и трудно найти более забавное зрелище, чем созерцание противоречия между ядовитыми и мрачными физиономиями современных специалистов и безмятежным бараньим счастьем их надежд и пожеланий. А о каких жалких, придавленных чувствах свидетельствует хотя бы один их стиль! Однако при всём этом они могут во многих местах Европы перейти к насильственным актам и нападениям; грядущему столетию предстоит испытать во многих местах основательные «колики», и парижская коммуна, находящая себе апологетов и защитников даже в Германии, окажется, пожалуй, только лёгким «несварением желудка» по сравнению с тем, что предстоит. Тем не менее, собственников всегда будет более чем достаточно, что помешает социализму принять характер чего либо большего, чем приступа болезни; и эти собственники как один человек держатся той веры, «что надо иметь нечто, чтобы быть чем-нибудь». И это — старейший и самый здоровый из всех инстинктов; я бы прибавил: «нужно стремиться иметь больше, чем имеешь, если хочешь стать чем-то большим. Так говорит учение, которое сама жизнь проповедует всему, что живет: мораль развитая. Иметь и желать иметь больше, рост, одним словом, — в этом сама жизнь. В учение социализма плохо спрятана «воля к отрицанию жизни»: подобное учение могли выдумать только неудавшиеся люди и расы. И самом деле, мне бы хотелось, чтобы на нескольких больших примерах было доказано, что в социалистическом обществе жизнь сама себя отрицает, сама подрезает свои корни. Земля достаточно велика и человек всё ещё недостаточно исчерпан, чтобы такого рода практическое поучение и demonstratio ad absurdum представлялось мне нежелательным, даже в том случае, если бы они могли быть достигнуты лишь ценою затраты огромного количества человеческих жизней. Как бы то ни было, но даже в качестве беспокойного крота под почвою, погрязшего в своей глупости общества, социализм может представить нечто полезное и целительное; он замедляет наступление «на земле мира» и окончательное проникновение добродушием демократического стадного животного, он вынуждает европейцев к сохранению достаточного ума, т.е. хитрости и осторожности, удерживает их от окончательного отказа от мужественных и воинственных добродетелей, — он до поры до времени защищает Европу от угрожающего ей marasmus femininus.
5~6: — "У т р о в с о с н о в о м л е с у" (картина Шишкина)
4~7: — Л е о н а р д о (~ так озаглавлен цикл стихов Цветаевой для неизданного сборника 1940 г.)
Быть мальчиком твоим светлоголовым,
— О, через все века! —
За пыльным пурпуром твоим брести в суровом
Плаще ученика.
Улавливать сквозь всю людскую гущу
Твой вздох животворящ
Душой, дыханием твоим живущей,
Как дуновеньем — плащ.
Победоноснее Царя Давида
Чернь раздвигать плечом.
От всех обид, от всей земной обиды
Служить тебе плащом.
Быть между спящими учениками
Тем, кто во сне — не спит.
При первом чернью занесенном камне
Уже не плащ — а щит!
(О, этот стих не самовольно прерван!
Нож чересчур остер!)
И — вдохновенно улыбнувшись — первых
Взойти на твой костер.
15 апреля 1921Есть некий час...
Тютчев.
Есть некий час — как сброшенная клажа:
Когда в себе гордыню укротим.
Час ученичества, он в жизни каждой
Торжественно-неотвратим.
Высокий час, когда, сложив оружье
К ногам указанного нам — Перстом,
Мы пурпур Воина на мех верблюжий
Сменяем на песке морском.
О этот час, на подвиг нас — как Голос
Вздымающий из своеволья дней!
О этот час, когда как спелый колос
Мы клонимся от тяжести своей.
И колос взрос, и час веселый пробил,
И жерновов возжаждало зерно.
Закон! Закон! Еще в земной утробе
Мной вожделенное ярмо.
Час ученичества! Но зрим и ведом
Другой нам свет, — еще заря зажглась
Благословен ему грядущий следом
Ты — одиночества верховный час!
15 апреля 1921
Был час чудотворен и полн,
Как древние были.
Я помню — бок о бок — на холм,
Я помню — всходили...
Ручьев ниспадающих речь
Сплеталась предивно
С плащом, ниспадающим с плеч
Волной неизбывной.
Всe выше, всe выше — высот
Последнее злато.
Сновидческий голос: Восход
Навстречу Закату.
21 апреля 1921
Все великолепье
Труб — лишь только лепет
Трав — перед Тобой.
Все великолепье
Бурь — лишь только щебет
Птиц — перед Тобой.
Все великолепье
Крыл — лишь только трепет
Век — перед Тобой.
23 апреля 1921
Расторопша пятнистая, или чертополох молочный (SILYBUM MARIANUM).
Лекарственное и декоративное растение семейства астровых.
В народе расторопша получила множество названий:
«Остро-пёстро», «Марьин татарник», «святой чертополох»,
«чертополох Святой Марии», «пёстрый чертополох» и др.
Отличительной особенностью являются белые пятна на его листьях.
В народе говорили, что они символизируют молоко Святой Девы Марии.
8~9: — отношение к злу (~ чертополох отгоняет нечисть!)
