Прежде всего мы не должны направлять немецких учителей на восточные территории. Иначе мы потеряем и детей и родителей. Мы потеряем весь народ, так как вбитые в его голову знания впрок не пойдут. Самое лучшее было бы, если бы люди освоили там только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. ... Кто-нибудь видел, чтобы европейская культура дала там достойные плоды? Возник духовный анархизм! Эти люди будут чувствовать себя самыми счастливыми, если их по возможности оставят в покое. Иначе мы вырастим там наших злейших врагов!
Несчастья, да всё оглушающие, сыпались одно за другим на певицу. Весёлый и загадочный муж ухайдакал-таки себя, оставив жену с тяжко больной, взрослой дочерью и на пределе уже век доживающей свекровью.
А певица-то в самом расцвете творческого дарования, и её ангельски-невинный, в душу проникающий голосок часто звучит по радио, реденько в концертных залах. Выступавшая с триумфальным успехом в парижах, римах и берлинах, она, чтоб не потерять вакансию в «Москонцерте», значит, и кусок хлеба, мотается по заштатным городам отечества нашего, где уже начался разгул громовопящей эстрады…
Прежде всего мы не должны направлять немецких учителей на восточные территории. Иначе мы потеряем и детей и родителей. Мы потеряем весь народ, так как вбитые в его голову знания впрок не пойдут. Самое лучшее было бы, если бы люди освоили там только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. ... Кто-нибудь видел, чтобы европейская культура дала там достойные плоды? Возник духовный анархизм! Эти люди будут чувствовать себя самыми счастливыми, если их по возможности оставят в покое. Иначе мы вырастим там наших злейших врагов!
Прежде всего мы не должны направлять немецких учителей на восточные территории. Иначе мы потеряем и детей и родителей. Мы потеряем весь народ, так как вбитые в его голову знания впрок не пойдут. Самое лучшее было бы, если бы люди освоили там только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. ... Кто-нибудь видел, чтобы европейская культура дала там достойные плоды? Возник духовный анархизм! Эти люди будут чувствовать себя самыми счастливыми, если их по возможности оставят в покое. Иначе мы вырастим там наших злейших врагов!
Особо обращаю внимание на песню Карла Лёве "Кладоискатель" (Der Schwatzgraber) на стихи Гёте! Совершенно изумительное исполнение! Слушая такие песни начинаешь смутно понимать смысл вагнеровской реформы музыки. Текст этой песни привожу на русском языке:
КЛАДОИСКАТЕЛЬ (1797)
И суму, и тяжесть горя
На себе влачил я годы.
Бедность — нет страшней невзгоды.
Злато мне всего милей!
И решил, с судьбою споря:
Клад заветный я отрою.
«За него плачу душою!» —
Кровью начертал своей.
Круг магический отмерив,
Как велит волшбы ученье,
Кости жег я и коренья
И заклятье прошептал.
Так, премудрости поверив,
Думал я — по всем приметам
Клад найду на месте этом;
Темноты был страшен шквал.
Но пробился издалека
Свет сияющий и чистый,
Словно блеск звезды лучистой,
Разливался он вокруг.
Полночью, во тьме глубокой
Светлые струились волны,
Предо мною с чашей полной
Дивный отрок вырос вдруг.
В темный круг вступил он гордо,
Кудри розами увиты,
Отражает взор открытый
Блеск небесного огня.
Чаша полная простерта!
Я подумал: отрок милый —
Не посланец темной силы,
Не погубит он меня.
Пей из кубка жизни ясной,
И постигнешь поученье,
И не станешь в нетерпенье
О сокровищах скорбеть.
Позабудешь труд напрасный!
«Дни — заботам! Смех — досугу!
Пот — неделям! Праздник — другу!» —
Будь твоим заклятьем впредь.
Генрих Шлуснус обладал самым красивым баритоном, который мне доводилось слышать. Меня его голос поразил ещё 30 лет тому назад — благодаря мелодийному пластинке-гранду, который мне дал послушать выдающийся кишинёвский собиратель Василий Васильевич Лапенко. У меня собрано 56 компакт-дисков его сольников и примерно дисков 8 винила. Есть, помимо этого, и полные записи опер — например Тангейзер, Риголетто. Его записи у меня присутствуют на фирмах Preiser, Hamburg Archiv, Berlin Classics, Nimbus, Uracant, Ars Musici, Gebhardt и Truesound Transfers. Естественно, всё пересекается. Самое крупное и полное собрание записей выпустил не Preiser, а Truessound Transfers. Там 18 дисков, и когда-нибудь я их тоже выставлю.
«Денег не было. Грабежа не было». «Да и убийства не было».
Достоевский, «Братья Карамазовы»
«Ну, уж это положительно интересно, — трясясь от хохота проговорил профессор, — что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!»
Булгаков, «Мастер и Маргарита»
В безбрежном море болтовни и случайных "мнений", можно найти небольшой островок, где сиротливо скопились действительно познавательные сайты. Пока их обнаружено мало, но удивительно, что они вообще существуют!
Элли Ней (нем. Elly Ney; 27 сентября 1882, Дюссельдорф — 31 марта 1968, Тутцинг) — немецкая пианистка.
Училась в Кёльнской консерватории у Изидора Зайсса и Франца Вюльнера, затем у Теодора Лешетицкого и Эмиля фон Зауэра. В 1907 г. познакомилась, а в 1911 гг. вышла замуж за скрипача Виллема фон Хоогстратена (брак распался в 1927 г.), много концертировала в дуэте с ним. В 1920-е гг. жила и выступала преимущественно в США, упрочив мировую репутацию выдающейся исполнительницы произведений Бетховена и Брамса. В 1930 г. вернулась в Европу. В 1931 г. по инициативе Ней в Бонне был учреждён ежегодный фестиваль Народные бетховенские дни (нем. Volkstümliche Beethoventage), проводившийся до 1944 г. и ставший предшественником современного Бетховенского фестиваля.
Элли Ней поддержала установление в Германии фашистского режима, в 1937 г. вступила в НСДАП, преподавала в различных музыкальных учебных заведениях, в том числе в особой консерватории, созданной немцами в оккупированном Кракове. Известно письмо Ней Йозефу Геббельсу с вопросом, очищены ли уже Нидерланды от евреев: если да, то Ней готова была согласиться на гастроли в этой стране. По окончании Второй мировой войны на протяжении семи лет Элли Ней запрещено было выступать. После реабилитации в 1952 г. она вернулась к активной концертной деятельности, продолжавшейся до последних лет её жизни. — ВикипедиЯ
"Около Мюнхена живет старая дама, которая лучше, чем Микеланджели и Гульд чувствует, как надо играть Бетховена..." Эта фраза, как бы вскользь брошенная И. Кайзером в его книге, относится к 1965 году и, конечно, может показаться преувеличением. В те дни "старая дама" (так, с оттенком восхищения и снисходительности одновременно, прозвали Элли Ней соотечественники) была еще не только жива, но и продолжала выступать на эстраде: последний свой концерт она дала за несколько недель до смерти, в возрасте 85 лет! Уже это — достаточное свидетельство, что она вовсе не принадлежит далекому прошлому, свидетельство, убедительно подтверждаемое многочисленными записями, сделанными ею на протяжении нескольких десятилетий. Другое дело, что эта выдающаяся артистка олицетворяла для многих наших современников типичный пианизм XIX века, и олицетворяла (в отличие, скажем, от Малцужиньского) естественно, ибо ее незаурядный талант сформировался еще на рубеже столетий.
Она родилась в Дюссельдорфе, в семье фельдфебеля, выросла в Бонне, городе Бетховена, который стал для нее и местом открытия мира музыки. Затем пианистка получила фундаментальное образование в Кельнской консерватории под руководством К. Беттхера и И. Зейсса, совершенствовалась в Вене у Э. Зауэра и Т. Лешетицкого. Ее успехи были отмечены здесь премией имени Мендельсона и наградой фирмы "Ибах", а затем в 1906 году началась концертная деятельность, которую она лишь недолгое время совмещала с преподаванием в Кельнской консерватории.
На протяжении шести десятилетий Элли Ней давала сольные концерты, выступала с лучшими дирижерами, много играла в камерных ансамблях, а в 1911-1927 годах — также со своим первым мужем, голландским скрипачом Вилли ван Хоогстратеном. В молодые годы Ней поражала слушателей мужественной силой игры, страстным темпераментом, заслужившим ей прозвище "Валькирии рояля" (именно такой облик артистки сохранили нам ее ранние записи, в том числе "Бурлеска" Р. Штрауса). Но постепенна к ней пришли углубленность и уравновешенность, поставившие ее в ряд выдающихся интерпретаторов романтической музыки, и прежде всего принесшие ей славу тонкой бетховенистки. Конечно, в техническом плане, да и по мощи своей игры, она не могла конкурировать с великими виртуозами. В ее искусстве привлекало теперь иное: глубокая погруженность в музыку, значительность и осмысленность каждой фразы, царственное спокойствие и поэтичность. Эти качества придавали неповторимое обаяние ее трактовке медленных частей бетховенских сонат с их философской задумчивостью и неторопливым течением мысли.
Высокую простоту искусства Элли Ней сохранили для нас ее лучшие записи. Трудно поверить, что многие из них сделаны в середине нашего столетия; трудно по двум причинам: с одной стороны (несмотря на определенные технические огрехи), они поражают уверенным пианизмом, столь редким в этом возрасте, с другой — той "старомодностью", которая делает их похожими на архивные записи игры великих виртуозов эпохи зарождения грамзаписи. Но так же, как и последним, ей нельзя отказать в жизненной силе, убедительности замыслов и полном отсутствии штампов, рутины. Это относится к сонатам Бетховена, запечатленным в середине 50-х годов, к концертам Брамса и Симфоническим этюдам Шумана, сочинениям Моцарта и Шуберта.
Немецкий музыковед Ю. Мейер-Йостен так определил место этой артистки в пианистическом искусстве нашего столетия: "Ее образ казался многим представителям музыкальной общественности (но отнюдь не публике) уже давно поблекшим, ее концерты — чистой формальностью, а ее игра — недостаточно техничной. Но так думали или говорили те, кто не слышал Элли Ней, те, кто повторял старые анекдоты о "вдове Бетховена", кто вовсе не хотел серьезно и объективно оценить деятельность этой значительной артистки. Конечно, у нее были свои особенности, определенная наивность, которая давала повод кое-кому объявить ее в наш технический век чуть ли не „живым анахронизмом"; но действительно непреходящими оставались и остаются ее сила высказывания, творческая фантазия, к счастью закрепленная на целом ряде пластинок. Она относилась к тем, естественно, редким личностям, которые олицетворяли непрерывность традиции, восходящей к истокам многих из исполнявшихся ею замечательных сочинений".
Элли Ней была не только выдающейся артисткой, но и крупным музыкально-общественным деятелем. Еще в 1931 году она основала в Бонне бетховенские фестивали, ставшие традиционными, а после войны немало сделала для восстановления "Бетховенского зала", превратившегося в крупный центр музыкальной жизни. Недаром жители Бонна избрали ее почетной гражданкой города, а местное Общество друзей музыки — своим почетным президентом. Еще при жизни артистки вышло несколько посвященных ей монографий и сборников. И тому, кто познакомится с жизнью и наследием Элли Ней, приведенные в начале очерка слова И. Кайзера уже не покажутся столь неожиданными. Ее искусство и сегодня может служить для многих — особенно молодых пианистов — образцом подлинного музицирования.
Цит. по книге: Григорьев Л., Платек Я. "Современные пианисты". Москва, "Советский композитор", 1990 г.
Неужели есть возможность ВАМ, великий logaber, выразить благодарность. После несправедливого Вашего остракизма и непонятного бойкота.
Как много людей сожалеют о Вашем отсутствии на ресурсе. С тоской вспоминаются Ваши интереснейшие раздачи, которые сыграли огромную роль в привитии настоящего вкуса для очень многих и многих.
Дай Вам Бог!
P.S.: даже не верится, что сумел Вам написать, а хотелось давно.
CD 08: — SONATE en sol mineur n° 2 Op. 22 • PRESTO Op. Posthume (pour la deuxième sonate Op. 22)
4 NACHTSTÜCKE Op. 23 • TROIS ROMANCES Op. 28 • 4 KLAVIERSTÜCKE Op. 32
CD 09: — BUNTE BLÄTTER Op. 99 • ALBUM POUR LA JEUNESSE Op. 68 (1ère partie)
CD 10: — ALBUM POUR LA JEUNESSE Op. 68 (2ème partie) • SCÈNES DE M FORÊT Op. 82 • GESÄNGEDERFRÙHE Op. 133
CD 11: — 3 SONATES POUR LA JEUNESSE Op. 118 • ALBUMBLÄTTER Op. 124
CD 12: — HUMORESQUE Op. 20 • 4 MARCHES Op. 76 • 7 PIECES EN FORME DE FUGHETTE Op. 126
CANON sur "An Alexis" Op. Posthume • VARIATIONS sur un thème original Op. Posthume (Geisterthema)
Никто из тех, кому довелось увидеть Клауса Тенштедта за дирижерским пультом, никогда не забудет чувства неопределенности, которое предваряло его выступления. Назначенное время начала концерта проходило, часы отсчитывали минуту за минутой, а оркестр сидел на сцене, наполовину ожидая, что сейчас все будет отменено. Затем из-за кулисы выбегал, спотыкаясь, дряхлый человек. Он поднимался на подиум, улыбался наиробчайшей из улыбок, и начиналось исполнение музыки, равного которому не было до него, и не могло быть после. Сутью искусства Тенштедта была спонтанность, истинное проклятие для духа перфекционизма, царившего в студиях грамзаписи.
Тенштедт (1926-1998) был прирожденным музыкантом, далеко не интеллектуалом, перенявшим принципы дирижирования у своего отца, который служил концертмейстером в маленьком городе Галле, и взявшимся за дирижерскую палочку, когда он изувечил руку и вынужден был отказаться от карьеры скрипача. Коммунисты ему не доверяли, в Западной Германии он работал в провинции и оставался неизвестным, пока цепочка случайностей не привела его к взрывному дебюту в Бостоне, после чего к ногам Тенштедта легли и весь мир, и лейблы грамзаписи. Он ответил на этот успех серьезным нервным заболеванием. Ему пришла на выручку музыка Густава Малера, ставшая лейтмотивом его неспокойной жизни.
Малер Тенштедта целиком и полностью интуитивен, он ничего не ведает об ученой музыкальной критике и пропитан личным опытом. Начальные такты Шестой, сказал он мне однажды, предвещают топот нацистских сапог, а ее мрачный финал олицетворяет бессилие личности перед тиранией государства. Эти воззрения подсознательно встраивались в его исполнительство — без недвусмысленно выражавшей их жестикуляции и пояснений на репетициях. Каждый концерт Тенштедта в одинаковой мере обогащался и минутным порывом, и сознательным предвидением.
Его подход к Малеру был повествовательным, один эпизод безжалостно сменялся другим, пока давление не становилось невыносимым и не разражался катарсис. В Шестой он уравновешивал ужас начальной темы пассажами, полными глубокого сострадания, наращивая темп вплоть до лихорадочного Скерцо и наделяя Анданте беспримерной нежностью. В финале же, мрачнее которого нет во всем симфоническом репертуаре, он допускал отзвуки утешения. Сотрудники Би-Би-Си простояли, не шелохнувшись, все 90 минут Тенштедтовского исполнения Шестой, словно окаменев от его напряженности. Студийная запись, в 1983-м сделанная EMI в «Кингсуэй-холле», лишена присущего Тенштедту бесстрашия канатоходца и чрезмерно отполирована за монтажным столом. Живое концертное исполнение, произведенное им, когда он вернулся на подиум после лечения от рака горла, оказалось не столь безудержным, как прежде, но более глубоким в его неотразимой окончательности. Рак и вечные сомнения в себе привели искусство Тенштедта к трагическому, запинающемуся завершению.
Лондонский струнный квартет (London String Quartet) был основан в 1908-м году в составе: Albert Sammons, Tomas W. Petre, Harry Waldo Warner, Charles Warwick Evans. Позже состав неоднократно менялся. Был предшественником и соперником Будапештского квартета на музыкальном олимпе. С London String Quartet связаны первые в истории грамзаписи полные записи отдельных квартетов Гайдна, Моцарта, Бетховена и Шуберта. Эти издания выглядели непривычно для нас — солидная коробка с тремя-четырьмя дисками, где записан один-единственный квартет. Естественно, они издавались и распространялись по подписке среди состоятельных любителей музыки. Ряд их ранних записей попадались мне здесь http://www.charm.kcl.ac.uk/sound/sound_search.html и в некоторых других блогах. Акустические записи, как мне казалось, представляли только исторический интерес. Но данная публикация интересна тем, что представляет главным образом поздние электрические записи. Необычайно мягкое и слаженное звучание коллектива зафиксировало неведомые и невозможные сейчас стандарты ансамблевого исполнительства.
