«Я твёрдо решил, что умру апатридом. Это особое ощущение, когда никому не принадлежишь».
Р о с т р о п о в и ч
То есть, серьёзный выбор: или корпоративная честь мундира или реальная слезинка к ребёнку — вот, вопрос Достоевского. Да, я не скрываю — я в церковь пришёл через Достоевского. Для меня эти слова о слезинке ребёнка — для меня это был один из главных элементов поворота к христианской вере. Мне сегодня предложили выбор: или слезинка казанских детей, насилуемых своими духовными насильниками, или честь рясы. Я делаю выбор в пользу детей.
Сизигия (др.-греч. σύ-ζῠγος — «живущий парой»).
Чем рассказывать мне, что в данной вещи хотела дать — я, лучше покажи мне, что сумел от неё взять — ты.
Однако имел ли Рахманинов-пианист непосредственных апологетов и преемников ? Едва ли. К примеру, в искусстве Бенно Моисеевича, близко общавшегося с композитором, прочтения его сочинений воспринимаются, скорее, как некая калька, как нечто подражательное, вторичное. Часто сравнивают феерический пианизм Владимира Горовица с рахманиновским. Действительно, запредельная — на грани магии — виртуозность Горовица может вызвать некоторые ассоциации с мастерством Рахманинова. Однако лишь до той поры, пока речь идет именно о клавиатурном чародействе двух гениев, о тех самых «магии пианизма и воображении рук». Но между двумя художественными ликами — Горовицем, концертным «шоуменом» (Ш.Чейпин) и Рахманиновым, глубочайшим властелином «системы счастья» — пролегает непреодолимая бездна.
Или избрать нам другую траекторию, направленную в сторону светочей интеллектуального пианизма Артуро Бенедетти-Микеланджели, Святослава Рихтера, отдавая себе отчет в том, что их «системы» основаны на совсем иных исполнительских принципах и поэтиках ? Не случайно же Михаил Плетнев называет своими эталонами именно Рахманинова и Бенедетти-Микеланджели… Здесь есть о чем задуматься.
Что такое дурная запись? Это вовсе не та, которая сделана дурными музыкантами или дурно исполнена. Плохие записи, которые мы прекрасно помним и бережем, суть те, что делались с наилучшими намерениями, с привлечением превосходных исполнителей, и однако же, в той или иной частности ушли далеко в сторону от исходного замысла и обратились в карикатуру, в версальское зеркало, искажающее все, что в нем отражается.
У каждого коллекционера записей имеется для таких кошмаров особый шкафчик. Я отобрал с самой нижней полки моего двадцать, демонстрирующих ошибки и тщеславие индустрии грамзаписи, и все-таки остающихся, в самой их пустой извращенности, произведениями искусства. Мой выбор, субъективный, разумеется (хоть и определившийся после консультаций со многими исполнителями и продюсерами), является показательным в отношении того, что может пойти вкривь и вкось, когда мы стремимся достичь наивысших высот.
к л и к а б е л ь н ы
2. Beethoven: Triple Concerto (Sviatoslav Richter, David Oistrakh,
Mstislav Rostropovich, Berlin Philharmonic Orchestra & Herbert von Karajan)
EMI: Berlin (Jesus-Christus-Kirche), September 1969
Это была команда, о которой можно только мечтать — три самых великих артиста из тех, что когда-либо сходились вместе, чтобы сыграть непретенциозный, редко исполняемый концерт Бетховена для скрипки, виолончели и фортепиано, написанный в банальной тональности до мажор. EMI, заполучив самого престижного дирижера мира, добавила к нему сливки советского исполнительского искусства, музыкантов, которые часто работали вместе у себя дома, но никогда за границей. Проект обошелся в изрядную сумму: один только Караян запросил 10000 фунтов задатка, однако это была одна из тех записей, при осуществлении которых денег никто не считает. Индустрия грамзаписи собрала, исполнившись честолюбия, команду, которую на сцене никогда, быть может, увидеть не удалось бы.
На сеансе записи, едва было покончено с приветственными объятиями, все пошло вкривь и вкось. Ойстрах и Рихтер сочли темпы Караяна напыщенными, им казалось, что музыка концерта обращается в пародию чрезмерно роскошным аккомпанементом игравшего так, что глаже и некуда, Берлинского филармонического. Эти двое высказали свои возражения, однако Ростропович принял сторону маэстро — «из кожи вон лез, — ворчал впоследствии Рихтер, — лишь бы угодить Караяну». Дирижер пожаловался, что не слышит пианиста. Рихтер ответил, что виолончель слишком уж вылезает на первый план. Время уходило. «Караян так допек нас разговорами о своем графике, — говорит один из членов команды EMI, — что нам пришлось ограничиться одним сеансом записи.» Не ощущая уверенности в партнерах, ни один из солистов не внес в работу даже намека на личное отношение к этой музыке. Ойстрах неестественно хрипл, Рихтер словно бы думает о чем-то своем, Ростропович рутинен. Все четверо так и продолжали играть друг с другом и против друг друга, пока продюсер Питер Андри не объявил, что записал достаточно. Ойстрах и Рихтер, стыдясь своего исполнения, попросили Караяна о повторе записи. «Нет времени, — ответил Караян, — нам еще нужно попозировать для фотографий на обложке диска.»
«Ужасная запись» — восклицал Рихтер и был совершенно прав, — она выглядит примером из учебного пособия, примером отсутствия контакта между музыкантами: все ноты на месте и каждая из них бессмысленна, а удовольствие от создания музыки словно испарилось. Правда, большинство критиков этого не заметило. Ослепленные громкой рекламой и стремлением получить лучшую из лучших запись, рецензенты расхваливали ее на все лады, и число проданных пластинок достигло полумиллиона. Прошли годы, прежде чем другой добросовестный лейбл смог предложить альтернативную запись, сделанную отличавшимся превосходной сыгранностью «Beaux Arts Trio» и лейпцигским оркестром «Гевандхауз» под управлением Курта Мазура («Philips»).
