Сергей вячеславович
Я не доеду
А если доеду, то буду дровами
И захочу пить А нам с вами пить нельзя
Вы должны жить.
Пообещайте, что будете жить.
Пожалуйста.
Вы точно, я верю, еще дадите вселенной огня. В глазах, которые на вас смотрят.
А мой потух.
Простите
И прощайте.
Я люблю вас.
Знайте, что даже через свой эгоцетризм, вы были любимы. Трепетно и нежно.
Чем рассказывать мне, что в данной вещи хотела дать — я, лучше покажи мне, что сумел от неё взять — ты.
Народ, в сказке, истолковал сон стихии, поэт, в поэме, истолковал сон народа, критик (в новой поэме!) истолковал сон поэта.
Критик: последняя инстанция в толковании снов. Предпоследняя.
МЦ, «ПОЭТ О КРИТИКЕ»
Хочу я того или не хочу, а вся моя, и косноязычная и вдохновенная, на экспромте, песнь о Достоевском и его гениальнейшем творении — романе «Братья Карамазовы» есть не что иное, как «пифийный бред» над извергающей ядовитые испарения бездной — той бездной, которую увидел и которую прошёл, прошагал, каторжански прошаркал, во всём её неэвклидовом квадриллионе вёрст, величайший пророк и заговорщик мировой литературы. Прошёл и исчез — не сорвался в неё, но исчез. Исчез, оставив по себе большее, чем роман — тайну, которая ещё более головокружительна и захватывающа, чем тайна Пушкина. Если вернуться к той формуле, которую Рене Генон применил к мифу: «он говорит, сохраняя молчание», то она, эта формула, насколько это возможно ёмко при своей сжатости, выражает явление, которое иначе как «мифом Достоевский», наверное, не назовёшь. Единственным, пожалуй, отвечающим требованию синонимического ряда, может быть определение, данное самим Достоевским — данное всякому подлинно художническому: «золотое слово». Схоже, не правда ли, ведь «молчание — золото»!
… Это очень опасная игра — с подменой понятий, определений, с вольными трактовками и интерпретациями в той или иной мере непонятого. Розанов заменил определение жанра «Великого инквизитора» — с поэмы на легенду. «Легенда» пошла гулять по белу свету, собирая свою жатву, перекочевала из вольных художеств в строгую науку. Приставленная к тулову текста новая голова сотворила с целым восприятия нечто похожее на искорёженную фантастику «Головы профессора Доуэля»…
Поэма много ближе к мифу, чем легенда. Поэма — изначально — и есть миф, эпос, Гомер и Гезиод, куда как большее и куда таинственнейшее — мистически таинственнейшее, потому миф «говорит, сохраняя молчание».
4~7: — «МЕССЕДЖ: “ОТЧЁТ ЧОРТА О РУССКОМ НАРОДЕ” !» (~ SAPIENTI SAT !)
5~8: — «ГЕО-ЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕВОРОТ» (~ «ЗЕМЛЯ» ⑤ !)
Л. И. Сараскина: “Геологический переворот” — сaмaя "крaмольнaя", сaмaя болезненнaя фaнтaзия Ивaнa, которой он сaм и боится, и стыдится. "Рaз человечество отречется поголовно от богa (a я верю, что этот период — пaрaллель геологическим периодaм — совершится), то сaмо собою, без aнтропофaгии, пaдёт всё прежнее мировоззрение и, глaвное, вся прежняя нрaвственность, и нaступит всё новое… Человек возвеличится духом божеской титaнической гордости и явится человеко-бог". Когдa Чёрт рaсскaзывaл ему поэму, "Ивaн сидел, зaжaв себе уши рукaми и смотря в землю, но нaчaл дрожaть всем телом".
6~9: — «В (те) дни вы ели мёртвое, вы делали его живым.
Когда вы окажетесь в свете, что вы будете делать?
В этот день вы — одно, вы стали двое.
Когда же вы станете двое, что вы будете делать?»
(~ SAPIENTI SAT !)
