I. Приближеніе лѣта — Пробужденіе Пана.
II. То, что дикіе цвѣты мнѣ разсказали.
III. То, что дикіе лѣсные звѣри мнѣ разсказали.
IV. То, что человѣкъ мнѣ разсказалъ.
V. То, что ангелы мнѣ разсказали.
VI. То, что любовь мнѣ разсказала.
Когда Софроницкій встрѣтился съ Рихтеромъ, они рѣшили выпить на брудершафтъ. Послѣ этого нужно обругать другъ друга и перейти «на ты». Обругали… Рихтеръ потомъ вспоминалъ: «Налили вина, скрестили руки. Смотрѣли другъ другу въ глаза какъ въ пропасть. Моргнуть никто не посмѣлъ. Отпили вина и подождали, когда оно согрѣетъ горло. Владиміръ Владиміровичъ произнесъ: «Геній!» Я на секунду смутился, потому что такого не ожидалъ. И тутъ же отвѣтилъ: «Богъ!» Поцѣловались трижды и сказали: «ты».
Кстати, когда великому Нейгаузу дали послушать запись пьесы Моцарта въ исполненіи Софроницкого и Рихтера и спросили, кто лучше, Нейгаузъ отвѣтилъ замѣчательно: «Оба – лучше»…»
Эксперты сходятся во мнении — другой вопрос, насколько ему можно доверять, — что в то десятилетие, в которое Бернстайн прибирал к рукам нью-йоркскую сцену, а Орманди с его Филадельфийским продавался самыми большими тиражами, лучшие записи Америки делались в Кливленде. И источником этого превосходства был Джордж Сэлл, человек с узким кругозором и несносными манерами.
Венгр, научившийся своему ремеслу еще до войны — в прогрессивной «Немецкой опере» Праги», — Сэлл насаждал в Кливленде строгую дисциплину, примерно так же, как это делал в Чикаго его соотечественник Фриц Райнер. Родившиеся на одной с Малером земле, и Райнер, и Сэлл исполняли его симфонии задолго до того, как Леонард Бернстайн приступил к осуществлению расхваленного на все лады малеровского цикла, и по причинам совершенно иного характера. Ни того, ни другого психология или духовный катарсис особо не интересовали. Для них Малер был средством, позволявшим продемонстрировать крайности динамического диапазона и убийственную точность игры их оркестров.
Райнер записал Четвертую симфонию в 1958 году с чистейшей швейцарской сопрано Лизой Делла Каза, высокомерно отстранившись от философских аспектов этого произведения. Записавший симфонию восемь лет спустя Сэлл утверждал совершенство и точность каждой ноты прямо с открывающей ее фразы, с которой мало кому удавалось справиться — ассистент композитора Виллем Менгельберг торопливо проскакивал ее, ученик Малера Бруно Вальтер излагал с томной ленцой. Сэлл зажал эту фразу в метрономические тиски, позволив всей остальной симфонии течь с безграничной свободой. Цыганская скрипка второй части обратилась у него из аномалии в еще одно украшение симфонии, Адажио было исполнено умиления, а солистка Юдит Раскин поднималась до ангельских высот и без всякой иронии пела один из самых загадочных текстов Малера о завтракающих властителяъ небес. Это Малер, передаваемый без снисходительности, беспристрастная интерпретация в точности того, что написано композитором. Многие малерианцы сочли ее несимпатичной, отдав предпочтение буйству Бернстайна и Тендштедта или стремительности новых, молодых дирижеров — Аббадо, Шайи, Гати. Несколько адептов Малера обломали об эту симфонию зубы — Шолти, Хайтинк (по два раза каждый), Булез, — а запись Клемперера оказалось погубленной не питавшей к нему симпатий солисткой, Шварцкопф. Сделанное же Сэллом обратилось в мерило, по которому судят о других записях. Эта безупречна в каждой детали, почти нечеловечески совершенна.
