к л и к а б е л ь н ы !
S A P I E N T I S A T !
10~8: — «ОНЪ НА ПРАВИЛЬНОМЪ ПУТИ: ХОРОША ЕГО ДОРОГА» (~ SAPIENTI SAT !)
к л и к а б е л ь н ы !
Показаны сообщения с ярлыком Гурченко. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Гурченко. Показать все сообщения
среда, 24 января 2018 г.
КРЕСТОСМЫСЛЪ № 1240: — «КАМИНГЪ-АУТЪ ПО-РУССКИ» !
( ежедневныя самораскрытія “человѣковъ грѣха” )
10~8: — «ОНЪ НА ПРАВИЛЬНОМЪ ПУТИ: ХОРОША ЕГО ДОРОГА» (~ SAPIENTI SAT !)
воскресенье, 3 декабря 2017 г.
пятница, 2 июня 2017 г.
вторник, 21 марта 2017 г.
понедельник, 12 октября 2015 г.
КРЕСТОСМЫСЛ № 812: — «МОИ СМЕРТЕЛЬНЫЕ БОЛЕЗНИ».
(еду-таки в больницу дней на десять)
Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.
Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах “Он мёртв” над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики — в перчатках чёрных пусть.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.
Бродский-Оден. Процитировал Габриэль Гамлет ВКонтакте
18 сентября 2015 в 8:01
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.
Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах “Он мёртв” над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики — в перчатках чёрных пусть.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.
Бродский-Оден. Процитировал Габриэль Гамлет ВКонтакте
18 сентября 2015 в 8:01
S A P I E N T I S A T !
1~2: — «ДЕПРЕССИЯ» (~ «ШОКОЛАДОМ ЛЕЧИТЬ ПЕЧАЛЬ» + SAPIENTI SAT !)
2~3: — «СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА» (~ SAPIENTI SAT !)
1~4: — «РОШЕН» (~ SAPIENTI SAT !)
2~5: — «... КАК: “КАТАРАКТА ЗРЕЕТ”» (~ SAPIENTI SAT !)
3~6: — «НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ...» (~ SAPIENTI SAT !!!)
4~5: — «... КАК: “ГРУДНАЯ ЖАБА”» (~ SAPIENTI SAT !)
5~6: — «... КАК: “ДИАБЕТ = СЛАДКАЯ МОЧА”» (~ SAPIENTI SAT !)
4~7: — «ПЛЯСКИ СМЕРТИ: “КТО НЕ СКАЧЕТ, ТОТ МОСКАЛЬ”»
(~ «БАРАК ОБАМА ~ ОБА МАКАБРА» ④ + SAPIENTI SAT !)
5~8: — «... КАК: “ФИМОЗ”» (~ SAPIENTI SAT !)
6~9: — «ЖИТЬ В СВОЮ ЖОПУ» (~ SAPIENTI SAT !)
7~8: — «НАША СМЕРТЬ: “ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ ВСЕХ ЛЮДЕЙ”» (~ SAPIENTI SAT !)
8~9: — «РУССКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ: “СМЕРТЬ ОТ ЗАПОРА”» (~ SAPIENTI SAT !)
пятница, 13 марта 2015 г.
КРОССЕНС № 40: — В е ч н ы й ж и д (~ З е л ё н ы й л и к).
1~2: — искушения Христа
2~3: — 40 (~ 40 дней)
1~4: — П р о т и в о р е ч а щ и й в Книге Иова
2~5: — п о с т (~ постер)
3~6: — с к р и п а ч и Марка Шагала
4~5: — постер "Сдельная работа" (~ афиша Альфонса Мухи + job)
5~6: — "вечный жид" (~ Иуда)
к л и к а б е л е н !
4~7: — Румяна, дочь Иова (Керенгаппух = "рог румян")
"Емима" (арабское "йемане") = "голубица", "чистая, как голубка"; "Кассиа" = "нежная, как благоухание кассии", "Керенгаппух = "нарумяненный рог", — грациозная не столько от природы, сколько от употребления румян (ср. 4 Цар IX:30, Иер IV:30; Иез XXIII:40), косметики. (ср. Горлица, Корица, Румяна — в переводе С. Аверинцева)
5~8: — "удаление" Христа
6~9: — М а р к о в н а (~ Марк Шагал)
7~8: — т р о й к а (3)
8~9: — п е р е з а г р у з к а ("Марковна. Перезагрузка." — предсмертный бенефис Л. М. Гурченко)
Марк Шагал: — «Скрипач» (1912-1913) — к л и к а б е л е н !
Марк Шагал: — «Скрипач в фиолетовом» (1923-1924) — к л и к а б е л е н !
понедельник, 10 ноября 2014 г.
КРОССЕНС № 604: — «К а р н а в а л ь н а я н о ч ь».
Не смерть страшна, а умирание.
+ электрификация всей страны.
+ электрификация всей страны.
! ! ! к л и к а б е л ь н о ! ! !
S A P I E N T I S A T !
1~2: — «+ ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ ВСЕЙ СТРАНЫ» (~ SAPIENTI SAT !)
... в связи с появлением в февральской книжке «Русского вестника» окончания первой части Майков в письме от 14 марта 1868 г., определяя художественное своеобразие романа, оттенил своё критическое отношение к «фантастическому» освещению в нём лиц и событий: «...впечатление вот какое: ужасно много силы, гениальные молнии (напр<имер>, когда Идиоту дали пощёчину и что он сказал, и разные другие), но во всём действии больше возможности и правдоподобия, нежели истины. Самое, если хотите, реальное лицо — Идиот (это вам покажется странным?), прочие же все как бы живут в фантастическом мире, на всех хоть и сильный, определительный, но фантастический, какой-то исключительный блеск. Читается запоем, и в то же время — не верится. „Преступл<ение> и наказ<ание>“, наоборот, — как бы уясняет жизнь, после него как будто яснее видишь в жизни <...> Но — сколько силы! сколько мест чудесных! Как хорош Идиот! Да и все лица очень ярки, пестры — только освещены-то электрическим огнём, при котором самое обыкновенное, знакомое лицо, обыкновенные цвета — получают сверхъестественный блеск, и их хочется как бы заново рассмотреть <...> В романе освещение, как в „Последнем дне Помпеи“: и хорошо, и любопытно (любопытно до крайности, завлекательно), и чудесно!». Соглашаясь, что это «суждение, может быть, и очень верно», Достоевский в ответном письме от 21—22 марта (2—3 апреля) 1868 г. выдвинул ряд возражений: указал на то, что «многие вещицы в конце 1-й части взяты с натуры, а некоторые характеры просто портреты». Особенно он отстаивал «совершенную верность характера Настасьи Филипповны» (XXVIII, кн. 2, 273, 283). А в письме к С. А. Ивановой от 29 марта (10 апреля) 1868 г. автор отмечал, что идея «Идиота» — «одна из тех, которые не берут эффектом, а сущностью» (XXVIII, кн. 2, 292).
Первые две главы второй части (Мышкин в Москве, слухи о нём, письмо его к Аглае, возвращение и визит к Лебедеву) были встречены Майковым очень сочувственно: он увидел в них «мастерство великого художника <...> в рисовании даже силуэтов, но исполненных характерности». В более позднем письме от 30 сентября ст. ст. (когда уже была напечатана вся вторая часть и начало третьей) Майков, утверждая, что «прозреваемая» им идея «великолепна», от лица читателей повторил свой «главный упрёк в фантастичности лиц».
Первые две главы второй части (Мышкин в Москве, слухи о нём, письмо его к Аглае, возвращение и визит к Лебедеву) были встречены Майковым очень сочувственно: он увидел в них «мастерство великого художника <...> в рисовании даже силуэтов, но исполненных характерности». В более позднем письме от 30 сентября ст. ст. (когда уже была напечатана вся вторая часть и начало третьей) Майков, утверждая, что «прозреваемая» им идея «великолепна», от лица читателей повторил свой «главный упрёк в фантастичности лиц».
2~3: — «И СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ, И ТЬМА НЕ ОБЪЯЛА ЕГО» (~ SAPIENTI SAT !)
1~4: — «ТЬМА»
(~ КРОССЕНС № 50: — Т ь м а т е м (= 100 000, л е г и о н) !)
2~5: — «СМ. ЭПИГРАФ» (~ SAPIENTI SAT !)
3~6: — «ЖОПА: КУРЕНИЕ УБИВАЕТ» (~ SAPIENTI SAT !)
4~5: — «КОНЕЦ СВЕТА» (~ SAPIENTI SAT !!)
5~6: — «ХОД ЧАСОВ» (~ SAPIENTI SAT !)
4~7: — «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого (Матфей, 27: 45)»
(~ SAPIENTI SAT !)
5~8: — «СТВОЛ» (~ SAPIENTI SAT !)
6~9: — «НА МОИХ ЧАСАХ ДВЕНАДЦАТЬ БЕЗ ПЯТИ» (~ SAPIENTI SAT !!)
7~8: — «ИБО КОРЕНЬ ВСЕХ ЗОЛ ЕСТЬ СРЕБРОЛЮБИЕ» (~ SAPIENTI SAT !)
8~9: — «ДРЕВО: ПЕРЕЗАГРУЗКА» (~ SAPIENTI SAT !!)
среда, 4 декабря 2013 г.
КРОССЕНС № 324: — «Международный день объятий».
(п о ш л ó т о, ч т о п ó ш л о)
День объятий — молодой международный праздник, отмечаемый 21 января и 4 декабря, причём, если в декабре день именуется международным, то в январе национальным, в который принято обниматься. Согласно традиции праздника, заключить в дружеские объятия можно даже незнакомых людей.
Праздник появился в 70-х годах XX века, сложившись в студенческой среде западноевропейской молодёжи, но точные обстоятельства его появления неизвестны. Именно в этот день парни и девушки заключали в свои объятия друг друга безо всякой интимной подоплёки. По своеобразному «поверью», во время дружеского объятия люди обмениваются душевным теплом. Существуют и «научные» обоснования полезности объятий: дружелюбные прикосновения повышают иммунитет, стимулируют центральную нервную систему, повышают в крови уровень гемоглобина, а также другого гормона — окситоцина, вызывающего благожелательное расположение к другим людям.
В и к и п е д и я
Праздник появился в 70-х годах XX века, сложившись в студенческой среде западноевропейской молодёжи, но точные обстоятельства его появления неизвестны. Именно в этот день парни и девушки заключали в свои объятия друг друга безо всякой интимной подоплёки. По своеобразному «поверью», во время дружеского объятия люди обмениваются душевным теплом. Существуют и «научные» обоснования полезности объятий: дружелюбные прикосновения повышают иммунитет, стимулируют центральную нервную систему, повышают в крови уровень гемоглобина, а также другого гормона — окситоцина, вызывающего благожелательное расположение к другим людям.
В и к и п е д и я
S A P I E N T I S A T !
О симметричности «Троицы» Андрея Рублева написано много. Но никто не обратил внимания на то, что по горизонталям и здесь осуществлён принцип золотых пропорций. Высота среднего ангела относится к высоте боковых ангелов, как их высота относится к высоте всей иконы. Линия золотого сечения пересекает ось симметрии по середине стола и чаши с жертвенным тельцем. Это — композиционный замок иконы. На рисунке показаны и более мелкие величины ряда золотого сечения. Наряду с плавностью линий, колоритом пропорции иконы играют значительную роль в создании того общего впечатления, которое испытывает зритель при ее рассматривании.
(с е т ь)
(с е т ь)
вторник, 5 ноября 2013 г.
КРОССЕНС № 298: — «В 12 часов по ночам из гроба встаёт Ч е б у р а т о р . . .» .
Великие русские поэты Жуковский и Лермонтов переводили балладу немецкого поэта Зейдлица “Воздушный корабль”.
Но это всё, по большому счёту, глупости. Помню, как в школе писал сочинение, сравнивая эти два стихотворения.
Интересно, можно ли было присовокупить к сочинению песенку “Гитлерюгенд-рок-н-ролл” Красной Плесени? И можно ли её считать вольным переложением баллады Зейдлица?
Плесень — наше всё.
Плесень — наше всё.
Но это всё, по большому счёту, глупости. Помню, как в школе писал сочинение, сравнивая эти два стихотворения.
Интересно, можно ли было присовокупить к сочинению песенку “Гитлерюгенд-рок-н-ролл” Красной Плесени? И можно ли её считать вольным переложением баллады Зейдлица?
Плесень — наше всё.
Плесень — наше всё.
1~2: — «Воздушный корабль» Лермонтова (~ см. эпиграф)
По синим волнам океана,
Лишь звёзды блеснут в небесах,
Корабль одинокий несётся,
Несётся на всех парусах.
Не гнутся высокие мачты,
На них флюгера не шумят,
И молча в открытые люки
Чугунные пушки глядят.
Не слышно на нём капитана,
Не видно матросов на нём;
Но скалы, и тайные мели,
И бури ему нипочём.
Есть остров на том океане —
Пустынный и мрачный гранит;
На острове том есть могила,
А в ней император зарыт.
Зарыт он без почестей бранных
Врагами в сыпучий песок,
Лежит на нём камень тяжёлый,
Чтоб встать он из гроба не мог.
И в час его грустной кончины,
В полночь, как свершается год,
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристаёт.
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нём треугольная шляпа
И серый походный сюртук.
Скрестивши могучие руки,
Главу опустивши на грудь,
Идёт и к рулю он садится
И быстро пускается в путь.
Несётся он к Франции милой,
Где славу оставил и трон,
Оставил наследника-сына
И старую гвардию он.
И только что землю родную
Завидит во мраке ночном,
Опять его сердце трепещет
И очи пылают огнём.
На берег большими шагами
Он смело и прямо идет,
Соратников громко он кличет
И маршалов грозно зовёт.
Но спят усачи-гренадеры —
В равнине, где Эльба шумит,
Под снегом холодным России,
Под знойным песком пирамид.
И маршалы зова не слышат:
Иные погибли в бою,
Другие ему изменили
И продали шпагу свою.
И, топнув о землю ногою,
Сердито он взад и вперёд
По тихому берегу ходит,
И снова он громко зовёт:
Зовёт он любезного сына,
Опору в превратной судьбе;
Ему обещает полмира,
А Францию только себе.
Но в цвете надежды и силы
Угас его царственный сын,
И долго, его поджидая,
Стоит император один —
Стоит он и тяжко вздыхает,
Пока озарится восток,
И капают горькие слёзы
Из глаз на холодный песок,
Потом на корабль свой волшебный,
Главу опустивши на грудь,
Идёт и, махнувши рукою,
В обратный пускается путь.
Л е р м о н т о в
Лишь звёзды блеснут в небесах,
Корабль одинокий несётся,
Несётся на всех парусах.
Не гнутся высокие мачты,
На них флюгера не шумят,
И молча в открытые люки
Чугунные пушки глядят.
Не слышно на нём капитана,
Не видно матросов на нём;
Но скалы, и тайные мели,
И бури ему нипочём.
Есть остров на том океане —
Пустынный и мрачный гранит;
На острове том есть могила,
А в ней император зарыт.
Зарыт он без почестей бранных
Врагами в сыпучий песок,
Лежит на нём камень тяжёлый,
Чтоб встать он из гроба не мог.
И в час его грустной кончины,
В полночь, как свершается год,
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристаёт.
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нём треугольная шляпа
И серый походный сюртук.
Скрестивши могучие руки,
Главу опустивши на грудь,
Идёт и к рулю он садится
И быстро пускается в путь.
Несётся он к Франции милой,
Где славу оставил и трон,
Оставил наследника-сына
И старую гвардию он.
И только что землю родную
Завидит во мраке ночном,
Опять его сердце трепещет
И очи пылают огнём.
На берег большими шагами
Он смело и прямо идет,
Соратников громко он кличет
И маршалов грозно зовёт.
Но спят усачи-гренадеры —
В равнине, где Эльба шумит,
Под снегом холодным России,
Под знойным песком пирамид.
И маршалы зова не слышат:
Иные погибли в бою,
Другие ему изменили
И продали шпагу свою.
И, топнув о землю ногою,
Сердито он взад и вперёд
По тихому берегу ходит,
И снова он громко зовёт:
Зовёт он любезного сына,
Опору в превратной судьбе;
Ему обещает полмира,
А Францию только себе.
Но в цвете надежды и силы
Угас его царственный сын,
И долго, его поджидая,
Стоит император один —
Стоит он и тяжко вздыхает,
Пока озарится восток,
И капают горькие слёзы
Из глаз на холодный песок,
Потом на корабль свой волшебный,
Главу опустивши на грудь,
Идёт и, махнувши рукою,
В обратный пускается путь.
Л е р м о н т о в
2~3: — «В двенадцать часов по ночам...»
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встаёт барабанщик;
И ходит он взад и вперед,
И бьёт он проворно тревогу.
И в тёмных гробах барабан
Могучую будит пехоту:
Встают молодцы егеря,
Встают старики гренадеры,
Встают из-под русских снегов,
С роскошных полей италийских,
Встают с африканских степей,
С горючих песков Палестины.
В двенадцать часов по ночам
Выходит трубач из могилы;
И скачет он взад и вперед,
И громко трубит он тревогу.
И в темных могилах труба
Могучую конницу будит:
Седые гусары встают,
Встают усачи кирасиры;
И с севера, с юга летят,
С востока и с запада мчатся
На лёгких воздушных конях
Один за другим эскадроны.
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встаёт полководец;
На нём сверх мундира сюртук;
Он с маленькой шляпой и шпагой;
На старом коне боевом
Он медленно едет по фрунту:
И маршалы едут за ним,
И едут за ним адъютанты;
И армия честь отдаёт.
Становится он перед нею;
И с музыкой мимо его
Проходят полки за полками.
И всех генералов своих
Потом он в кружок собирает,
И ближнему на ухо сам
Он шепчет пароль свой и лозунг;
И армии всей отдают
Они тот пароль и тот лозунг:
И Франция — тот их пароль,
Тот лозунг — Святая Елена.
Так к старым солдатам своим
На смотр генеральный из гроба
В двенадцать часов по ночам
Встаёт император усопший.
Ж у к о в с к и й
Из гроба встаёт барабанщик;
И ходит он взад и вперед,
И бьёт он проворно тревогу.
И в тёмных гробах барабан
Могучую будит пехоту:
Встают молодцы егеря,
Встают старики гренадеры,
Встают из-под русских снегов,
С роскошных полей италийских,
Встают с африканских степей,
С горючих песков Палестины.
В двенадцать часов по ночам
Выходит трубач из могилы;
И скачет он взад и вперед,
И громко трубит он тревогу.
И в темных могилах труба
Могучую конницу будит:
Седые гусары встают,
Встают усачи кирасиры;
И с севера, с юга летят,
С востока и с запада мчатся
На лёгких воздушных конях
Один за другим эскадроны.
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встаёт полководец;
На нём сверх мундира сюртук;
Он с маленькой шляпой и шпагой;
На старом коне боевом
Он медленно едет по фрунту:
И маршалы едут за ним,
И едут за ним адъютанты;
И армия честь отдаёт.
Становится он перед нею;
И с музыкой мимо его
Проходят полки за полками.
И всех генералов своих
Потом он в кружок собирает,
И ближнему на ухо сам
Он шепчет пароль свой и лозунг;
И армии всей отдают
Они тот пароль и тот лозунг:
И Франция — тот их пароль,
Тот лозунг — Святая Елена.
Так к старым солдатам своим
На смотр генеральный из гроба
В двенадцать часов по ночам
Встаёт император усопший.
Ж у к о в с к и й
1~4: — КРАСНАЯ ПЛЕСЕНЬ: «СКАЗКИ»
4~5: — КРАСНАЯ ПЛЕСЕНЬ: «ЧЕБУРАШЕЧНОСТЬ»
Гитлерюгенд-рок-н-ролл
Воскресной тёмной ночью
С могилы фюрер встал.
И тут же на любимую
Тусовку побежал.
Там было жутко весело,
Хрустел подгнивший пол.
Все дружно танцевали
Гитлер-югенд рок-н-ролл.
Мюллер как придурок
По гитаре колотил.
А Борман с пулемета
Крутой соляк мочил.
Отвисла челюсть фюрера,
Платок упал на пол.
Любимцы всего рейха
Долбили рок-н-ролл.
Засел за огнемётом
Очень добрый диск-жокей.
И выросло количество
Обугленных гостей.
А Штирлиц истерично,
Что-то в микрофон порол,
И получился очень-очень
Клёвый рок-н-ролл.
У Фаустапатрона,
Приятная стрельба,
Куда-то полетела
Рука и голова,
А также чьё-то ухо,
И чей-то сапожок,
Всё это вместе с пулями
Прилипло в потолок.
Стрельба из пулемета,
Тревожила сердца,
По залу раздавалось:
Тра-та-та-та-та!
И с радостным весельем
Обрушился карниз,
Когда добряк-эсэсовец,
Поставил новый диск.
Веселье было клёвое,
Но кончилось оно,
Когда в огромном зале
Не осталось никого,
За исключением, конечно,
Рук, ушей, сапог,
Всё это завтра утром
Добрый дворник уберёт.
Воскресной тёмной ночью
С могилы фюрер встал.
И тут же на любимую
Тусовку побежал.
Там было жутко весело,
Хрустел подгнивший пол.
Все дружно танцевали
Гитлер-югенд рок-н-ролл.
Мюллер как придурок
По гитаре колотил.
А Борман с пулемета
Крутой соляк мочил.
Отвисла челюсть фюрера,
Платок упал на пол.
Любимцы всего рейха
Долбили рок-н-ролл.
Засел за огнемётом
Очень добрый диск-жокей.
И выросло количество
Обугленных гостей.
А Штирлиц истерично,
Что-то в микрофон порол,
И получился очень-очень
Клёвый рок-н-ролл.
У Фаустапатрона,
Приятная стрельба,
Куда-то полетела
Рука и голова,
А также чьё-то ухо,
И чей-то сапожок,
Всё это вместе с пулями
Прилипло в потолок.
Стрельба из пулемета,
Тревожила сердца,
По залу раздавалось:
Тра-та-та-та-та!
И с радостным весельем
Обрушился карниз,
Когда добряк-эсэсовец,
Поставил новый диск.
Веселье было клёвое,
Но кончилось оно,
Когда в огромном зале
Не осталось никого,
За исключением, конечно,
Рук, ушей, сапог,
Всё это завтра утром
Добрый дворник уберёт.
4~7: — КРАСНАЯ ПЛЕСЕНЬ: «ВОЖДИ»
2~5: — «ЧЕБУРАТОР-666»
5~8: — «РУССКИЙ МАРШ»
3~6: — «ПЯТЬ МИНУТ» ДО КАЗНИ
Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил всё с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же? где же? Всё это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль: "Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!". Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили.
Князь вдруг замолчал; все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение.
— Вы кончили? — спросила Аглая.
— Что? кончил, — сказал князь, выходя из минутной задумчивости.
— Да для чего же вы про это рассказали?
— Так... мне припомнилось... я к разговору...
— Вы очень обрывисты, — заметила Александра, — вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища. Всё это похвально, но позвольте, однако же, как же этот приятель, который вам такие страсти рассказывал... ведь ему переменили же наказание, стало быть, подарили же эту "бесконечную жизнь". Ну, что же он с этим богатством сделал потом? Жил ли каждую минуту "счетом"?
— О нет, он мне сам говорил, — я его уже про это спрашивал, — вовсе не так жил и много-много минут потерял.
— Ну, стало быть, вот вам и опыт, стало быть, и нельзя жить, взаправду "отсчитывая счетом". Почему-нибудь да нельзя же.
— Да, почему-нибудь да нельзя же, — повторил князь, — мне самому это казалось... А все-таки как-то не верится...
— То есть вы думаете, что умнее всех проживете? — сказала Аглая.
— Да, мне и это иногда думалось.
— И думается?
— И... думается, — отвечал князь, по-прежнему с тихою и даже робкою улыбкой смотря на Аглаю; но тотчас же рассмеялся опять и весело посмотрел на нее.
— Скромно! — сказала Аглая, почти раздражаясь.
— А какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня так всё это поразило в его рассказе, что я потом во сне видел, именно эти пять минут видел... (Достоевский, «Идиот»)
Князь вдруг замолчал; все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение.
— Вы кончили? — спросила Аглая.
— Что? кончил, — сказал князь, выходя из минутной задумчивости.
— Да для чего же вы про это рассказали?
— Так... мне припомнилось... я к разговору...
— Вы очень обрывисты, — заметила Александра, — вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища. Всё это похвально, но позвольте, однако же, как же этот приятель, который вам такие страсти рассказывал... ведь ему переменили же наказание, стало быть, подарили же эту "бесконечную жизнь". Ну, что же он с этим богатством сделал потом? Жил ли каждую минуту "счетом"?
— О нет, он мне сам говорил, — я его уже про это спрашивал, — вовсе не так жил и много-много минут потерял.
— Ну, стало быть, вот вам и опыт, стало быть, и нельзя жить, взаправду "отсчитывая счетом". Почему-нибудь да нельзя же.
— Да, почему-нибудь да нельзя же, — повторил князь, — мне самому это казалось... А все-таки как-то не верится...
— То есть вы думаете, что умнее всех проживете? — сказала Аглая.
— Да, мне и это иногда думалось.
— И думается?
— И... думается, — отвечал князь, по-прежнему с тихою и даже робкою улыбкой смотря на Аглаю; но тотчас же рассмеялся опять и весело посмотрел на нее.
— Скромно! — сказала Аглая, почти раздражаясь.
— А какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня так всё это поразило в его рассказе, что я потом во сне видел, именно эти пять минут видел... (Достоевский, «Идиот»)
5~6: — «К А Р Н А В А Л»
(~ карнавальная презентация ⑤ + шутовская казнь петрашевцев ⑥)
6~9: — «ПЯТЬ СЕКУНД» ПОСЛЕ КАЗНИ
(~ ⑨: «Крест и голова — вот картина», см. у Достоевского ниже !)
— Я видел смертную казнь, — отвечал князь.
— Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает всё дело. Если видели, как же вы говорите, что всё время счастливо прожили? Ну, не правду ли я вам сказала?
— А разве в вашей деревне казнят? — спросила Аделаида.
— Я в Лионе видел, я туда с Шнейдером ездил, он меня брал. Как приехал, так и попал.
— Что же, вам очень понравилось? Много назидательного? Полезного? — спрашивала Аглая.
— Мне это вовсе не понравилось, и я после того немного болен был, но признаюсь, что смотрел как прикованный, глаз оторвать не мог.
— Я бы тоже глаз оторвать не могла, — сказала Аглая.
— Там очень не любят, когда женщины ходят смотреть, даже в газетах потом пишут об этих женщинах.
— Значит, коль находят, что это не женское дело, так тем самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы так же, конечно, думаете?
— Расскажите про смертную казнь, — перебила Аделаида.
— Мне бы очень не хотелось теперь... — смешался и как бы нахмурился князь.
— Вам точно жалко нам рассказывать, — кольнула Аглая.
— Нет, я потому, что я уже про эту самую смертную казнь давеча рассказывал.
— Кому рассказывали?
— Вашему камердинеру, когда дожидался...
— Какому камердинеру? — раздалось со всех сторон.
— А вот что в передней сидит, такой с проседью, красноватое лицо; я в передней сидел, чтобы к Ивану Федоровичу войти.
— Это странно, — заметила генеральша.
— Князь — демократ, — отрезала Аглая, — ну, если Алексею рассказывали, нам уж не можете отказать.
— Я непременно хочу слышать, — повторила Аделаида.
— Давеча действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда еще он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску
— Как лицо? Одно лицо? — спросила Аделаида — Странный будет сюжет, и какая же тут картина?
— Не знаю, почему же? — с жаром настаивал князь. — Я в Базеле недавно одну такую картину видел. Мне очень хочется вам рассказать. Я когда-нибудь расскажу — очень меня поразила.
— О базельской картине вы непременно расскажете после, — сказала Аделаида, — а теперь растолкуйте мне картину из этой казни. Можете передать так, как вы это себе представляете? Как же это лицо нарисовать? Так, одно лицо? Какое же это лицо?
— Это ровно за минуту до смерти, — с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот. Тут он взглянул в мою сторону; я поглядел на его лицо и всё понял... Впрочем, ведь как это рассказать! Мне ужасно бы, ужасно бы хотелось, чтобы вы или кто-нибудь это нарисовал! Лучше бы, если бы вы! Я тогда же подумал, что картина будет полезная. Знаете, тут нужно всё представить, что было заранее, всё, всё. Он жил. в тюрьме и ждал казни по крайней мере еще чрез неделю; он как-то рассчитывал на обыкновенную формалистику, что бумага еще должна куда-то пойти и только чрез неделю выйдет. А тут вдруг по какому-то случаю дело было сокращено. В пять часов утра он спал. Это было в конце октября; в пять часов еще холодно и темно. Вошел тюремный пристав, тихонько, со стражей, и осторожно тронул его за плечо; тот приподнялся, облокотился, — видит свет: "Что такое?" — "В десятом часу смертная казнь". Он со сна не поверил, начал было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, — так рассказывали, — потом сказал: "Все-таки тяжело так вдруг..." — и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить. Тут часа три-четыре проходят на известные вещи: на священника, на завтрак, к которому ему вино, кофей и говядину дают (ну, не насмешка ли это? Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет преступника?), наконец, везут по городу до эшафота... Я думаю, что вот тут тоже кажется, что еще бесконечно жить остается, пока везут Мне кажется, он, наверно, думал дорогой: "Еще долго, еще жить три улицы остается; вот эту проеду, потом еще та останется, потом еще та, где булочник направо... еще когда-то доедем до булочника!". Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: "Вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!". Ну, вот это всё предварительно. На эшафот ведет лесенка; тут он пред лесенкой вдруг заплакал, а это был сильный и мужественный человек, большой злодей, говорят, был. С ним всё время неотлучно был священник, и в тележке с ним ехал, и все говорил, — вряд ли тот слышал: и начнет слушать, а с третьего слова уж не понимает. Так, должно быть. Наконец стал всходить на лесенку; тут ноги перевязаны, и потому движутся шагами мелкими. Священник, должно быть, человек умный, перестал говорить, а всё ему крест давал целовать. В низу лесенки он был очень бледен, а как поднялся и стал на эшафот, стал вдруг белый как бумага, совершенно как белая писчая бумага Наверно, у него ноги слабели и деревенели, и тошнота была, — как будто что его давит в горле, и от этого точно щекотно, — чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет? Мне кажется, если, например, неминуемая гибель, дом на вас валится, то тут вдруг ужасно захочется сесть и закрыть глаза и ждать — будь что будет!.. Вот тут-то, когда начиналась эта слабость, священник поскорей, скорым таким жестом и молча, ему крест к самым губам вдруг подставлял, маленький такой крест, серебряный, четырехконечный, — часто подставлял, поминутно. И как только крест касался губ, он глаза открывал, и опять на несколько секунд как бы оживлялся, и ноги шли. Крест он с жадностию целовал, спешил целовать, точно спешил не забыть захватить что-то про запас, на всякий случай, но вряд ли в эту минуту что-нибудь религиозное сознавал. И так было до самой доски... Странно, что редко в эти самые последние секунды в обморок падают! Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные, и может быть, и смешные, посторонние такие мысли: "Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела"... а между тем всё знаешь и всё помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и всё около нее, около этой точки, ходит и вертится. И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и... знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, — каково понятие! А что если пять секунд!.. Нарисуйте эшафот так, чтобы видна была ясно и близко одна только последняя ступень; преступник ступил на нее: голова, лицо бледное как бумага, священник протягивает крест, тот с жадностию протягивает свои синие губы, и глядит, и — всё знает. Крест и голова — вот картина, лицо священника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу, — всё это можно нарисовать как бы на третьем плане, в тумане, для аксессуара... Вот какая картина. (Достоевский, «Идиот»)
— Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает всё дело. Если видели, как же вы говорите, что всё время счастливо прожили? Ну, не правду ли я вам сказала?
— А разве в вашей деревне казнят? — спросила Аделаида.
— Я в Лионе видел, я туда с Шнейдером ездил, он меня брал. Как приехал, так и попал.
— Что же, вам очень понравилось? Много назидательного? Полезного? — спрашивала Аглая.
— Мне это вовсе не понравилось, и я после того немного болен был, но признаюсь, что смотрел как прикованный, глаз оторвать не мог.
— Я бы тоже глаз оторвать не могла, — сказала Аглая.
— Там очень не любят, когда женщины ходят смотреть, даже в газетах потом пишут об этих женщинах.
— Значит, коль находят, что это не женское дело, так тем самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы так же, конечно, думаете?
— Расскажите про смертную казнь, — перебила Аделаида.
— Мне бы очень не хотелось теперь... — смешался и как бы нахмурился князь.
— Вам точно жалко нам рассказывать, — кольнула Аглая.
— Нет, я потому, что я уже про эту самую смертную казнь давеча рассказывал.
— Кому рассказывали?
— Вашему камердинеру, когда дожидался...
— Какому камердинеру? — раздалось со всех сторон.
— А вот что в передней сидит, такой с проседью, красноватое лицо; я в передней сидел, чтобы к Ивану Федоровичу войти.
— Это странно, — заметила генеральша.
— Князь — демократ, — отрезала Аглая, — ну, если Алексею рассказывали, нам уж не можете отказать.
— Я непременно хочу слышать, — повторила Аделаида.
— Давеча действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда еще он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску
— Как лицо? Одно лицо? — спросила Аделаида — Странный будет сюжет, и какая же тут картина?
— Не знаю, почему же? — с жаром настаивал князь. — Я в Базеле недавно одну такую картину видел. Мне очень хочется вам рассказать. Я когда-нибудь расскажу — очень меня поразила.
— О базельской картине вы непременно расскажете после, — сказала Аделаида, — а теперь растолкуйте мне картину из этой казни. Можете передать так, как вы это себе представляете? Как же это лицо нарисовать? Так, одно лицо? Какое же это лицо?
— Это ровно за минуту до смерти, — с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот. Тут он взглянул в мою сторону; я поглядел на его лицо и всё понял... Впрочем, ведь как это рассказать! Мне ужасно бы, ужасно бы хотелось, чтобы вы или кто-нибудь это нарисовал! Лучше бы, если бы вы! Я тогда же подумал, что картина будет полезная. Знаете, тут нужно всё представить, что было заранее, всё, всё. Он жил. в тюрьме и ждал казни по крайней мере еще чрез неделю; он как-то рассчитывал на обыкновенную формалистику, что бумага еще должна куда-то пойти и только чрез неделю выйдет. А тут вдруг по какому-то случаю дело было сокращено. В пять часов утра он спал. Это было в конце октября; в пять часов еще холодно и темно. Вошел тюремный пристав, тихонько, со стражей, и осторожно тронул его за плечо; тот приподнялся, облокотился, — видит свет: "Что такое?" — "В десятом часу смертная казнь". Он со сна не поверил, начал было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, — так рассказывали, — потом сказал: "Все-таки тяжело так вдруг..." — и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить. Тут часа три-четыре проходят на известные вещи: на священника, на завтрак, к которому ему вино, кофей и говядину дают (ну, не насмешка ли это? Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет преступника?), наконец, везут по городу до эшафота... Я думаю, что вот тут тоже кажется, что еще бесконечно жить остается, пока везут Мне кажется, он, наверно, думал дорогой: "Еще долго, еще жить три улицы остается; вот эту проеду, потом еще та останется, потом еще та, где булочник направо... еще когда-то доедем до булочника!". Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: "Вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!". Ну, вот это всё предварительно. На эшафот ведет лесенка; тут он пред лесенкой вдруг заплакал, а это был сильный и мужественный человек, большой злодей, говорят, был. С ним всё время неотлучно был священник, и в тележке с ним ехал, и все говорил, — вряд ли тот слышал: и начнет слушать, а с третьего слова уж не понимает. Так, должно быть. Наконец стал всходить на лесенку; тут ноги перевязаны, и потому движутся шагами мелкими. Священник, должно быть, человек умный, перестал говорить, а всё ему крест давал целовать. В низу лесенки он был очень бледен, а как поднялся и стал на эшафот, стал вдруг белый как бумага, совершенно как белая писчая бумага Наверно, у него ноги слабели и деревенели, и тошнота была, — как будто что его давит в горле, и от этого точно щекотно, — чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет? Мне кажется, если, например, неминуемая гибель, дом на вас валится, то тут вдруг ужасно захочется сесть и закрыть глаза и ждать — будь что будет!.. Вот тут-то, когда начиналась эта слабость, священник поскорей, скорым таким жестом и молча, ему крест к самым губам вдруг подставлял, маленький такой крест, серебряный, четырехконечный, — часто подставлял, поминутно. И как только крест касался губ, он глаза открывал, и опять на несколько секунд как бы оживлялся, и ноги шли. Крест он с жадностию целовал, спешил целовать, точно спешил не забыть захватить что-то про запас, на всякий случай, но вряд ли в эту минуту что-нибудь религиозное сознавал. И так было до самой доски... Странно, что редко в эти самые последние секунды в обморок падают! Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные, и может быть, и смешные, посторонние такие мысли: "Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела"... а между тем всё знаешь и всё помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и всё около нее, около этой точки, ходит и вертится. И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и... знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, — каково понятие! А что если пять секунд!.. Нарисуйте эшафот так, чтобы видна была ясно и близко одна только последняя ступень; преступник ступил на нее: голова, лицо бледное как бумага, священник протягивает крест, тот с жадностию протягивает свои синие губы, и глядит, и — всё знает. Крест и голова — вот картина, лицо священника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу, — всё это можно нарисовать как бы на третьем плане, в тумане, для аксессуара... Вот какая картина. (Достоевский, «Идиот»)
7~8: — Л Е Н И Н
(~ «и теперь живее всех живых» !)
8~9: — М И К К И М А У С
(~ и непростая мышь оказалась !)
Horace Vernet. «Napoleon Rising Out of His Tomb»
воскресенье, 1 сентября 2013 г.
«1 сентября»: — Школа № 2 Октябрьского района города Москвы.
«КОМАНДА МОЛОДОСТИ НАШЕЙ !»
Васильева, Чувахина, Ефремова, Горчин, Корнилова, Тарицына, Макеев, Бега, Сендеров, Клепикова, Андреева,
Рыжков, Смирнов, Бойко, Мартьянова, Гендрихсон, Татаринов, Гальчина, Голованова, Касаткина, Суздальцев, Скляной,
Феррейн, Пик-Пичак, Петрайтис, Нестеров, Игнатова, Калинина О А, Калинина Л М, Балабанов, Бородуля, Даурова, Грикина,
Белякова, Шелевич, Сидорова, Фотиева, Самойлова, Круковская, Володина,
Киреева, Корякин, Родионов, Долбнев, Вайль, Белоконь, Генералова, Гурвич, Ширяева, Книга
Рыжков, Смирнов, Бойко, Мартьянова, Гендрихсон, Татаринов, Гальчина, Голованова, Касаткина, Суздальцев, Скляной,
Феррейн, Пик-Пичак, Петрайтис, Нестеров, Игнатова, Калинина О А, Калинина Л М, Балабанов, Бородуля, Даурова, Грикина,
Белякова, Шелевич, Сидорова, Фотиева, Самойлова, Круковская, Володина,
Киреева, Корякин, Родионов, Долбнев, Вайль, Белоконь, Генералова, Гурвич, Ширяева, Книга
пятница, 28 июня 2013 г.
КРОССЕНС № 217: — «Если твой мужчина родился в пятницу».
Рожденных в пятницу можно узнать по широко распахнутым глазам.
Бровки у них приподняты, походка величава.
Даже рядовой сотрудник на работе умеет вести себя так, что его принимают за начальника.
Они любят шутить, но так, чтобы не обидеть.
Любят петь и слушать музыку, зачитываются книгами.
Не будут покупать новую вещь, если она не самая-самая!
Любят смотреть на небо.
Обожают мечтать и зачастую собственную выдумку принимают за правду.
Пытаются сочинять стихи, неплохо умеют рисовать.
Если им дать возможность получить образование, то из них выйдет толк.
Рожденные в пятницу способны взять чужого ребенка на воспитание, причем не ради славы, а от сострадания к беспомощному.
Если рожденный в пятницу будет соблюдать по пятницам пост, то проживет он долго.
lady.ru
Бровки у них приподняты, походка величава.
Даже рядовой сотрудник на работе умеет вести себя так, что его принимают за начальника.
Они любят шутить, но так, чтобы не обидеть.
Любят петь и слушать музыку, зачитываются книгами.
Не будут покупать новую вещь, если она не самая-самая!
Любят смотреть на небо.
Обожают мечтать и зачастую собственную выдумку принимают за правду.
Пытаются сочинять стихи, неплохо умеют рисовать.
Если им дать возможность получить образование, то из них выйдет толк.
Рожденные в пятницу способны взять чужого ребенка на воспитание, причем не ради славы, а от сострадания к беспомощному.
Если рожденный в пятницу будет соблюдать по пятницам пост, то проживет он долго.
lady.ru
1~2: —
2~3: —
1~4: —
2~5: —
3~6: —
4~5: —
5~6: —
4~7: —
5~8: —
6~9: —
7~8: —
8~9: —
четверг, 27 декабря 2012 г.
КРОССЕНС №86: — понапрасну не рискуй, застрахуй хотя бы дом
1~2: — "Микромегас" Вольтера (~ вольт(м)е(т)р)
2~3: — н о р м а (~ Норма Джин)
1~4: — м а г а з и н (~ "Дом Книги" на Невском проспекте)
2~5: — с е т ь (~ facebook)
3~6: — "образ и подобие"
4~5: — к н и г и
5~6: — л и ц о
4~7: — S i n g e r ("Дом Книги" = "Дом компании Singer" + компания "Зингер")
5~8: — л и ч к а (~ "л и ч к а переполнена" на картинке ⑧)
6~9: — "Лолита" Набокова (~ Лолита Торрес)
7~8: — 1) "Надежды маленький оркестрик / под управлением Любви"
(~ "Поющие швейные машины Singer: механический оркестр" на картинке ⑦);
2) "в о с ь м о й из числа семи"
(~ "И зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдет в погибель." (Откр.17:11))
8~9: — о х о т н и к (~ "Набоков — на бабочек" + "Каждый охотник желает знать...")
Владимир Набоков
пятница, 14 декабря 2012 г.
СИЗИГИИ: — «В о з р а с т л ю б в и» (Лолита Торрес, 1954) &«Карнавальная ночь» (Людмила Гурченко, 1956).
Сизигия (др.-греч. σύ-ζῠγος — «живущий парой»).
14 декабря: — «Бывают странные сближения» (П у ш к и н).
TORRES Lolita / ТОРРЕС Лолита
12 апреля 1955 года, день в день, в "Известиях" была опубликована заметка — "Аргентинские фильмы". Сочувственно анонсировался фильм "Текут мутные реки" — о каторжном труде рабочих в джунглях на границе с Парагваем. И скороговоркой сообщалось о выходе на советский экран музыкально-танцевальной картины "Возраст любви" с участием "известной певицы и танцовщицы Лолиты Торрес".
Мутные реки утекли в небытие, а "проходная" картина получила на советском экране оглушительный успех. Жгучая аргентинская брюнетка затмила славу "трофейных" Дины Дурбин и Марики Рокк, да и нашим отечественным блондинкам — Любови Орловой, Марине Ладыниной, Людмиле Целиковской — пришлось уйти в тень.
Это сейчас, когда даже у нас набоковская "Лолита" признана классикой, а в дневном телеэфире "Первого канала" властвует пикантная Лолита Милявская, это имя не ассоциируется ни с какими другими образами. А в 50-е годы страна наша узнала и полюбила одну-единственную Лолиту — Торрес (хотя, по совпадению, первая публикация скандального романа Набокова состоялась в Париже именно в 1955 году). Красота, голос, обаяние аргентинки покорили женские сердца. О мужских и говорить не приходится. Знаю по себе. В тот самый день, 12 апреля, отметив совершеннолетие, получил официальное право на "всепоглощающую любовь", чем и воспользовался: смотрел "Возраст любви" множество раз, переходя с сеанса на сеанс, выучил ее песни, носил в кармане вышедшую вскоре открытку знойной красавицы...
Страну охватила подлинная "лолитомания". Не избежала ее и нынешняя киноприма Людмила Гурченко. В своей книге "Аплодисменты" она вспоминает, что на кинопробах в "Карнавальной ночи" студенткой 2-го курса ВГИКа исполняла песню Лолиты Торрес: "Все говорили, что я на нее похожа, и мне это нравилось. Я так ее копировала, что, если закроешь глаза, не отличишь, кто поет — Лолита Торрес или я. Это всех приводило в восторг, а меня еще больше. Но кинопробы я не прошла". Гурченко в картину, к счастью, все же взяли, но и неприятностей из-за Лолиты она не избежала. На курсовом бюро комсомола слушалось "Дело Людмилы Гурченко о подражании Лолите Торрес". "Ты же русский человек! — увещевал Людмилу ее сокурсник Василий Шукшин. — Далась тебе эта Лолита!" И потребовал "высшей меры" — исключить из комсомола. Ограничились мягким — "поставить на вид"...
...В 1979 году в Мехико я купил пластинку с песнями Мануэллы Торрес, младшей из трех дочерей Лолиты. Приятный голос, красивые мелодии, но — нет, не Лолита! Не достиг вершин ее популярности и младший из сыновей — Диего, тоже певец и актер. Может, и не надо: славы мамы хватило на всю семью. Это, наверно, понял старший сын — Сантьяго и стал врачом, работает в американском центре НАСА. Сама Лолита Торрес в 42 года перестала сниматься, но продолжала гастролировать. На русскую любовь отвечала взаимностью: четырнадцать раз приезжала в СССР. А жизнь закончила печально — в инвалидной коляске и умерла в 72 года от сердечной недостаточности.
Возраст любви, увы, имеет свои пределы. (Станислав Сергеев, «Известия»)
Подписаться на:
Сообщения (Atom)